О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

рисовал свои акварельки кудесник цвета Александр Лабас, и больше никто! Но у того сияли бесконечно дорогие ему приморские прибалтийские пляжи, а тут сияли женские лица. Хотя почему лица? Вглядевшись, Геннадий Анатольевич понял, что все пять акварелей – вариации одного и того же женского лица. И еще ему показалось, что он знает эту женщину, глядящую на него с некоторым недоумением. И на акварелях-то она его не узнавала! А ведь они… да, они были же знакомы. Пусть и недолго и совсем шапочно. Она художница, он искусствовед. Однажды он даже приходил к ней в мастерскую. По ее приглашению. Но что-то не заладилось. Ах да, она не смогла открыть дверь мастерской. Мастерская старая, ключ плохой, замок сломался. И у него не получилось открыть, как он ни старался. У него на это руки всегда были дрянные, недаром пошел не в художники, а в искусствоведы. Так и удалился ни с чем, оставив ее разбираться с замком и ключом. Впрочем, скорее всего, она тоже сразу после него уехала домой. Слишком все это было странно и нестерпимо обидно. Но он продолжал о ней думать и сожалеть. О чем? Что не посмотрел картины? Но ведь он мог поглядеть на них в интернете. Однако почему-то не поглядел. Словно ждал, что его вновь пригласят и тогда он ее картинам впервые удивится. Но его не пригласили. И какое-то возникло словно заклятие: запретная мастерская, таинственные картины, недосягаемая женщина…

И вот неожиданно у какого-то обруганного им давным-давно художника всплыло это ее незабываемое лицо. И в таком тонком, воздушном, таком упоительном исполнении! С таким фантастическим сиянием белков, желтовато-смуглой кожи, кораллового рта, рифмующегося с коралловой ниткой на шее. И еще, еще эта эскизность, незаконченность, косноязычность, словно автор сдался – «Не могу выразить!» – но выразил даже больше, чем хотел. Как там у старичка Фета? «Моего тот безумства желал, кто свивал эти тяжким узлом набежавшие косы». Оттого и нотка легкого безумия, когда рука точно сама собой продолжает изображать линиями и пятнами акварели это неуловимое движение то чуть повернутой влево головы, то немного скошенных выпуклых, как у собаки Скотика, глаз, то слегка приоткрытого в улыбке рта.

– Гениально! – невольно вырвалось у Геннадия Анатольевича.

Произнесено это было с такой энергией, что скомканная газета в углу стола упала, и он машинально выбросил ее в плетеную урну, где давно уже ничего не лежало. Геннадий Анатольевич был аккуратен до педантизма и старался весь мусор сразу выбрасывать.

Как? Как его? Рыжаков? Петр или Павел? Это же… Это же…

У него не было слов. Он разволновался. Что это с ним? Чтобы так потрясли какие-то акварельки, да еще неизвестного художника, им обруганного в давней статье! Да еще соседа по даче! А давно замечено, что соседей гениальных не бывает. Что за бредни, когда потрясли не Матисс или Гоген, не Левитан с Врубелем, а… Может, он сходит с ума? Обезумел от «злой старости»?

Он присел на стул возле распахнутого окна, чтобы охладиться. Что-то его затрясло – не то от жары, не то от акварелей. Может, все же от жары? Через несколько домов на улице была дача его молодого знакомца, сотрудника крупного музея. Он там заведовал отделом графики и был в комиссии по закупкам. Геннадий Анатольевич решил показать ему акварельки, чтобы понять, все ли у него, Геннадия Анатольевича, в порядке с головой. Может, это какой-то бред воображения? А Гриша моложе его лет на тридцать и посмотрит на работы свежим молодым взглядом. Была суббота, и он мог оказаться у себя на даче. И оказался. Там же была его милейшая мама, собиравшая с кустов вдоль забора черную смородину и помахавшая Геннадию Анатольевичу испачканной смородиновым соком рукой. Гриша сидел в светлой гостиной с распахнутыми окнами за столом и раскладывал пасьянс.

– О, коллега, на жизнь гадаете? – шутливо воскликнул, входя, Геннадий Анатольевич.

Гриша сладко потянулся, обхватив себя за начинающую лысеть голову:

– Какое там! Гадай не гадай – все, как говорится, там будем. От тюрьмы или от войны не убережешься. Что-то я, кажется, напутал в поговорке?

– Или от сумы, – рассмеялся Георгий Анатольевич. – Но думаю, что сума вам не грозит.

Гриша поежился:

– Остальное не лучше. А карты, пасьянс… Просто решил сменить средства производства. Надоела эта машинерия!

– Я вам принес кое-что показать. Может, что-то возьмете.

Геннадий Анатольевич осторожно распаковал все пять акварелей и выложил их на стол. Они засияли в луче солнца, проникшем сквозь легкие прозрачные занавески.

Гриша надел очки с каким-то брюзгливым выражением. Потом быстро их снял.

– И откуда у вас? Автора знаете?

– Да-да, – заторопился Геннадий Анатольевич. – Это мой сосед по даче. Художник. Бывший художник. – Он сделал паузу. – Я его когда-то обругал в статье. А он мне сейчас подарил.

Это были уже совсем лишние, только мешающие детали.

– Недурственно, – бесцветным голосом произнес Гриша. – Школа есть. Но у нас таких акварелей навалом!

Геннадий Анатольевич не мог скрыть изумления:

– Навалом? Таких?

Гриша продолжал бубнить свое:

– Ничего сейчас не берем. Я уже не говорю, что не покупаем, но и бесплатно не берем. Все забито до отказа. Серова рисунок на днях не взяли. Правда, скорее всего, фальшак. Но там – имя. А тут – сосулька, как говорил Хлестаков.

– Городничий, – машинально поправил Геннадий Анатольевич. – Так вам, Гриша, не показалось, что это… что это… – он снова не смог найти нужных слов.

– Ничего сейчас не берем, дорогой Геннадий Анатольевич, – заволновался Гриша. – Ни-че-го! Из уважения к вам могу попросить в отделе продаж взять в дар одну вещь. Не уверен, но попробовать можно.

– Это же серия!

– Нет, только одну… И то из уважения.

– Какую? – поинтересовался Геннадий Анатольевич. – Его разбирало любопытство.

– Любую, – изрек Гриша и ткнул пальцем во вторую, в ту, где героиня чуть скосила лукавый взгляд в сторону.

– Вам, Гриша, она больше нравится?

Тот внезапно взорвался:

– Да что вы, Геннадий Анатольевич, как ребенок, в самом деле! Мне давно уже ничего не нравится. Ничего!

– И вам? – тихо спросил Геннадий Анатольевич.

Гриша словно не услышал вопроса:

– Я профессионал. Отбираю по качеству, а не потому, что мне что-то понравилось. Давно уже оскомину набил.

– Ну да, ну да, – проговорил Геннадий Анатольевич, в задумчивости собирая акварели со стола и складывая в пакет.

– Если решите подарить, надо заполнить кучу бумажек, – быстро проговорил Гриша. – Это вам не фунт… не помню чего… кажется, фисташек.

– Изюма, – снова машинально поправил гость, решив, что у молодого Гриши какие-то нелады с памятью, а со вкусом и способностью суждения дела