Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Я постоял, чутко прислушиваясь, затем вошёл в самое глубокое место арыка, немного выше колен, осторожно нащупывая под ногами катящуюся легко из-под ступней гальку. В головном арыке близ гор всегда довольно сильное течение. Омовение сделать было очень легко, лишь присев и борясь с течением.

Освежившись, я постоял, глядя на чёрные громады близких гор, проступавшие на небе, сквозь листву, чувствуя, как всё тело наливается озорной дикарской силой. Сплюшки кликали друг друга, редко ухал филин, а шакалов с их воплями здесь почему-то не было. Хотелось разбудить сонную ночь, закричав или выпалив из пистолета, но, конечно, совершить такой дикий поступок я не мог.

Когда я вернулся, Сахавет лежала ничком, уткнув лицо в окрещённые руки. Мне показалось, что она плачет, и я нагнулся к ней со словами утешения. Девушка перевернулась на спину и встретила меня белозубой улыбкой, ослепительной даже в полумраке. Она, оказывается, смеялась.

— Как всё это, — она не подобрала русских слов, — страшно, больно и... хорошо! Я, наверное... альджимак (сошла с ума)... о, мой милый...

Я поцеловал её крепко в ответ, и она без дрожи и размышления прижалась ко мне.

— У меня, — шепнула она, — вся чатрак была в крови. Это так и надо?

Я молча кивнул головой.

— Теперь я — женщина, без мужа.

— Ты этого хотела? — спросил я, несколько недоумевая.

— О, да, да! Но надо привыкнуть.

— Привыкай в поцелуях, так скорее, — сказал я, привлекая её к себе, и начал бешено целовать.

Обняв мою шею, Сахавет ответила, пожалуй, с не меньшим жаром. Я удивился, откуда у этой девушки, почти девочки, только что ставшей женщиной, загорелась такая жаркая и глубокая страсть, какую я почувствовал в её ответе, и интуиция выражать её как опытной женщине.

Теперь, однако, я боялся зачатия, но принятая мной мера напугала девушку, когда, после прерванного мною экстаза, она почувствовала на своём животе влагу, принятую ею за кровь. Я объяснил ей, как мог, но в ответ вызвал лишь недоумение и негодование.

— Надо итти смелее навстречу... телхдир (судьбе), так поступают храбрецы, и я тоже — храбрая. Аллах сам рассудит, как надо, и без его повеления ничего не совершится, а если он захочет — ничем это не изменишь. Будь моим храбрецом! — и с этими словами Сахавет обвилась вокруг меня. — Я — как чирмух (хмель), чирмынак (обовьюсь, обвяжу тебя).

И она закинула одну руку за голову, другой обняла меня. Её сильные ноги стиснули меня, как верхового коня, притягивая к себе.

— Яна, яна, джурет! (Ещё, опять, смелей!) — громко зашептала она.

И я ответил ей горячо, не ослабляя, а всё усиливая объятия. Страсть как будто лилась через край, переполняя меня всего и насыщая всё тело небывалой силой, словно я и в самом деле был легендарным бахадуром — богатырём этих предгорных степей.

Этот третий раз был особенно силён и крепок по объятиям, долог и даже почти свиреп. Умучившись, девушка долго лежала молча, глубоко вздыхая. Наконец сказала:

— Теперь я — чокан (молодая женщина, ещё не рожавшая)?

— Джанан чокан (прекрасная женщина), — ответил я.

Сахавет наградила меня поцелуем и долго гладила мои плечи и грудь, а я лежал и боролся с отчаянным желанием закурить. Это могло стать гибельным — дым в ночном воздухе разносится на километры, и для чутких ноздрей степных жителей он всё равно что путеводная нить.

И снова начались поцелуи, и, хотя её йони распухла, Сахавет делалась всё более горячей.

— Я совсем бесстыдная, наверное, я буду лола (распутница), — простонала девушка, прикрывая лицо ладонью и извиваясь всё яростнее на моем члене.

— Почему ты думаешь так?

— Ялангач... — едва смогла промолвить она, удерживая рвущиеся стоны, — я ялангач (голая) перкиримак (верчусь, кручусь) под тобой и... не могу насытиться, не могу остановиться.

Улыбнувшись в темноте, я поцеловал её и услышал в ответ:

— Яна! Кувветлик! (Сильнее!)

Я мог отвечать ещё сильнее, совсем забыв всякую осторожность, какая была у меня два часа назад. Мы овладели друг другом, как сильные, юные животные, жеребец и кобылица в разгаре желания.

— Я сосчитала, — вдруг сказала она, — это уже пятый раз!

Мы лежали, снова отдыхая от очередного приступа страсти.

Вдруг Сахавет подняла голову и потянула ноздрями воздух.

— Танг атмак — рассветает, — сказала она, и в её голосе мелькнул страх.

Я тоже почувствовал, как воздух, тёплый от нагретой земли, стал холодеть — с гор спустился предрассветный холодок.

Девушка решительно встала, и я, конечно, не стал её удерживать. Она, уже не стесняясь меня, быстро накинула своё платье, я оделся тоже. Она подошла ко мне, долго не отрываясь, заглянула мне в глаза. Что она увидела в них во мраке — не знаю.

— Рехмет, кутказкуш! (Спасибо, избавитель!) — Сахавет крепко поцеловала меня и скользнула к выходу.

— Постой, — сказал я, ловя её за косу, — когда мы увидимся снова?

— Не знаю... индин (послезавтра)...

— Как я узнаю? — спросил я.

— Тебе виден двор школы, когда ты едешь на коне к своему дому с гор?

— Виден, да.

— Если на верёвке для белья увидишь пёстрый платок — тогда приходи сюда после полуночи. Танг, — она показала на чуть-чуть начавшее светлеть небо, — аста (тихо, осторожно), вида (всего тебе хорошего)!

Едва девушка исчезла в кустах, как я перешёл арык и двинулся под прикрытием старого сада и тополиных рядов к своему дому. Свежесть рассвета ощущалась всё сильнее, кое-где раздавалось фырканье ложащихся на землю лошадей. Взвешивая каждый шаг, я прокрался к дороге, пересёк её и подошёл к своему дому с другой стороны, так и не услышав ничего. К счастью, моего возчика и конюха ещё не было из Подгорного, и я открыл дверь в душноватую темноту своей комнаты и повалился одетым на постель.

Мне показалось, что я лежал долго без сна, а на самом деле, наверное, уснул мгновенно, потому что меня разбудил местный житель, привёзший по договорённости клевер для подкормки коней.

— Долго спишь, тау хаким (горный доктор)! — весело сказал он, показывая на солнце.

Действительно, было больше семи часов — время очень позднее. В посёлке уже привыкли к моим выездам около пяти утра.

Я давно собирался на вторую, главную цепь Кетменского хребта, туда, где манила меня круглая куполовидная вершина с ярко лиловым издалека цветом своих