Эмигранты - Алексей Николаевич Толстой

После позднего обеда, в сумерках. Вера Юрьевна сидела в шезлонге на берегу озера. Неожиданно подъехал к даче автомобиль. Это из Ревеля вернулся Хаджет Лаше. Послышались голоса нескольких человек, – с ним были Эттингер, Биттенбиндер, Извольский… Кто-то из них закричал:

– Вера Юрьевна! Княгиня! Ваше сиятельство! Ваше стервятство!.. Эй, Василий Алексеевич, полковник! (Вера Юрьевна не подняла головы, не пошевелилась в кресле, подумала спокойно: «Хулиганы, бандиты, почему ни тиф их, ни пуля не взяли?…»)

Автомобиль уехал, четверо вошли в дом. Свет через раскрытое окно лег на скошенный луг. В столовой звенела посуда, хлопнула откупориваемая бутылка, и – затем – раздраженный голос Хаджет Лаше:

– Эти девки жрут тут без меня, как свиньи. Господа, господа, не начинайте с коньяка, – у нас целый ряд серьезнейших вопросов…

Тогда Вера Юрьевна поднялась и неслышно подошла к дому. До последнего слова она прослушала совещание в столовой. Лаше говорил:

– Предварительная подготовка закончена… Лига связала себя круговой порукой с Парижем, Лондоном, Вашингтоном, с Колчаком, Деникиным…

Вежливый голос Извольского:

– Простите, через кого установлены связи с Колчаком и Деникиным?

– С Колчаком – через Юденича, с Деникиным – через генерала Янова… Затем мы связались с эмигрантским центром и крупнейшей нефтяной группой. Теперь я это могу открыть, господа: нами очень интересуется Детердинг… Лига неуязвима… Мы должны перейти к действиям…

(Пауза. И – голоса: Извольского: «Давно пора», Биттенбиндера: «Урра!», Эттингера: «Честное слово, мы уже совершенно без денег, господа…»)

– Вот список, пополненный в мое отсутствие генералом Гиссером, – продолжал Лаше. – Мы его обсудим и установим очередь. Первый номер: матрос Варфоломеев…

Голос Извольского:

– В расход…

Эттингер – вскользь:

– С ним придется здорово повозиться…

– Вторым номером – семья народного комиссара Красина.

Извольский:

– А что это нам даст?

– Это даст нам самого Красина…

– Ага… Не спорю…

– Третий – полпред Воровский… Он еще в Стокгольме. Но с ним так же, как и с Красиным, я бы несколько подождал, господа, вернее – я бы не с них начал. Четвертый – это также по политической линии… Я говорю о загадочном лице, недавно прибывшем из России, – нашей разведке он известен под кличкой «в голубых очках»… Имени установить не удалось. Граф де Мерси сказал мне сегодня, что посылал запрос в Париж, и Сюрте ему ответило, что московский агент Сюрте предупреждал о возможности появления в Европе крайне опасной личности в голубых очках…

– Я его знаю, – крикнул Биттенбиндер, – голубые очки – харьковский чекист… Этому молодчику спицы надо под ногти!

– Детали обсудим после… Пятым в списке – Леви Левицкий (удовлетворенное рычание собеседников…) и, наконец, шестой – Ардашев… (Снова одобрительные восклицания.) Эта тройка – Леви, Ардашев и Варфоломеев – не вызовет никаких политических неприятностей, здесь можно действовать без оглядки, кроме того, господа, вы сами понимаете, это вещественно… Поэтому я и предлагаю: начать с этой тройки. А чистой политикой займемся уже во вторую очередь.

Биттенбиндер:

– Браво!

Эттингер:

– Поддерживаю…

Затем – холодный голос Извольского:

– Я не согласен… Господа, прежде всего мы должны оправдать свое лицо… Мы боремся за поруганную и распятую монархию… Мы – братья белого ордена – боремся с большевиками, то есть: с агентами сионских мудрецов, с еврейством в целом и с его прихвостнями – российскими либералами и интеллигентами. Наша цель – вернуть России ее исконную святыню и восстановить золотой век, когда государственный строй был подобен небесной иерархии: народ был покоен и чист духом, высшие силы заботились и пеклись о нем. Крестьянин был сыт, здоров и весел, под отеческой опекой крестьянин истово трудился, имея видимую цель: своего барина – своего отца. В свою очередь над барином стояли высшие силы, и вся незыблемая система осенялась славой горностаевой мантии помазанника. Было легко дышать, легко жить… Так вот, господа, я полагаю, что первый наш акт должен быть чисто политическим. Это наш первый долг, этим мы поднимем себя на моральную высоту и смело взглянем в лицо нашим друзьям… Иначе – Лига разменяется на мелкие операции…

Его перебил рев Биттенбиндера:

– Хороши мелкие операции! У Леви Левицкого полмиллиарда крон на текущем счету…

– Вы меня не поняли, поручик Биттенбиндер, я говорю – мелкие в моральном смысле…

– Ну, это уже тонкости…

Лаше – мягко Извольскому:

– Не забудьте, что организация казни крупного политического лица требует огромных предварительных затрат. Ассигнованные нам суммы – капля в море, да и капля-то еще в море, а не у нас… Прежде всего мы должны пополнить нашу кассу… Итак, вопрос о Леви Левицком, Ардашеве и Варфоломееве я считаю решенным… Мой план захвата этих лиц таков…

Налымов проснулся, зажег электрическую лампочку у дивана и стал поджидать Веру Юрьевну.

Внизу в столовой бубнили голоса. Деревянные стены дома резонировали тревожно, будто волны неспокойных мыслей бежали до чердака, уносились в ночь, рассыпавшую августовские звезды над домом.

Налымов подумал лениво: «Совещаются…» Но где Вера Юрьевна? Ему до того внезапно стало жалко ее, что он сморщился и потер грудь там, где тупой болью сжималось пропитое сердце. «Да, братец ты мой… Пора, пора… Довольно, будет. Пора, братец мой…»

Под его постелью стоял чемодан, в нем в скомканном белье, в коробке от мыла, среди бритвенных принадлежностей, грязных воротничков и прочей ерунды – маленький «браунинг»… Эта его смерть была далеко запрятана, как у Кощея бессмертного.

Он повторил: «Пора, пора!» – но даже и не пошевелился. Значит – еще не «пора». А не пора потому, что, кроме него, еще – Вера… «Да, накачал бабу на шею… А, собственно говоря, если бы не накачал? Неизбежно, братец мой, все равно – неизбежно, – не ее, так другую, именно такую. Да, братец, живуч все-таки человек…»