Тата - Валери Перрен

Но у нее никогда не будет седых волос.

Над Вчера шел снег

В тот год, даже летом

Леди Мадонна дрожала,

Когда рвала цветы,

Но не от холода.

Всю церемонию эта песня[34] крутилась у меня в голове. Я не слышала речей священника и папиного друга Алена. Не слышала музыку, которую коллеги играли для него на скрипках. В мозгу звучала только эта песня Мари Лафоре. Из-за седых волос моей тети.

Многие гёньонцы приехали проститься с братом «их» Колетт Септамбр, все были тихими и собранными. Никто не должен умирать в тридцать семь.

Они делали это ради Колетт. Мало кто помнил папу в Гёньоне. Он был мальчиком с фотографии, висевшей в холле мэрии и городском клубе. Он рано покинул город, стал юным вундеркиндом, иногда его показывали по телевизору, время от времени он возвращался и давал концерт классической музыки, мало кого интересовавшей.

44

4 ноября 2010

– У меня к тебе два вопроса, Поль. Можешь найти для меня координаты людей, звонивших на городской телефон в Гёньонской коммуне департамента Сона-и-Луара? Еще мне нужен след некоего Левгени Судковски по прозвищу Судоро.

Я дважды повторяю по буквам имя и фамилию.

– Национальность мне неизвестна. Родился вроде бы в 1928-м, за год до собственной жены, которую объявил умершей. Звали ее Мари Роман, родилась в 1929-м, во Флюме, в Савойе. Она жива, находится под юридической защитой государства. За жестокое нападение на Мари Судковски был приговорен к большому тюремному сроку. Не знаю, какой суд вынес решение. Он был ярмарочником. Управлял цирком. В общем, насчет дат и мест рождения все может оказаться более чем приблизительным.

– Собралась снимать новый фильм? – спрашивает Поль, комиссар с набережной Орфевр, 36.

– Нет. Пытаюсь понять теневые зоны жизни моей тети.

– Тети?

– Она была сапожницей, и, можешь мне поверить, в ее жизни их было полно… Как и у всех окружающих нас людей.

– Сделаешь из этого кино?

– Нет.

– Ладно, не хочешь, не говори. Но у тебя все хорошо?

– Скажем так: не слишком плохо, а ты как?

– Нормально. Рутина без рутины, обычная жизнь легавого. Я знаю, что ты развелась. Вернулась во Францию насовсем?

– Да. Три года живу в Париже. С дочерью, Пьер тоже. С новой женой.

– …

– Сейчас я в Бургундии, в бывшем тетином доме. Когда вернусь, встретимся и выпьем, хорошо?

– Согласен. Говори номер телефона.

– 03 85 85 65 93.

– Входящие или исходящие звонки?

– Если можно, и то, и другое, буду вечной должницей.

– За сколько месяцев?

– Ну, скажем… за шесть.

– Проверю и позвоню. Номера определим быстро, а вот с тем человечком придется повозиться.

– Спасибо, Поль.

– К вашим услугам, шеф.

Поль всегда называл меня шефом. Мы познакомились в начале 2000-х, когда я готовилась к съемкам «Молчание Бога». О частном детективе-мизантропе, против своей воли вовлеченном в расследование серийных убийств. У меня появились технические вопросы – я хотела быть точной в изложении фактов и описании следственных действий.

Кто-то – не вспомню, кто именно – посоветовал: «Пообщайся с Полем Серраном, он потрясающе симпатичный мужик и, кажется, уже консультировал Бертрана Тавернье[35]». Я позвонила и договорилась о встрече в его кабинете на набережной Орфевр, 36. Пришла с блокнотом в одной руке и горьким мазаграном[36] в стакане с эмблемой марсельской Олимпиады.

– Итак, чем могу быть вам полезен? – спросил он. – О чем будет фильм?

Поль – лысый коротышка, выглядит старше своих лет и ничем не напоминает загорелого красавца в джинсах, которого выдают за полицейского инспектора в телесериалах. Поль совершенно несексапилен, а одежки, похоже, выбирает в гардеробе своих предков.

И все-таки он с самого начала меня… волновал. Возможно, дело в тембре его голоса. У него такая тесситура, что режиссеры дубляжа сражались бы за него, реши инспектор сменить род деятельности. А взгляд синих, как воды лагуны, глаз умный, лукавый и дерзкий одновременно.

Я сделала глубокий вдох, пересказала ему сценарий и неожиданно для себя нарушила все правила этикета:

– Вы неправильно застегнулись…

– Что, простите?

– Пуговицы…

Я кивнула на его клетчатую рубашку с белым остроугольным воротничком.

– Арест затянулся. Не успел переодеться утром, только принял душ в раздевалке.

Он не стесняясь перезастегнулся, а я покраснела. Зачем я выкинула этот фортель?

– Ну вот, ошибка исправлена, мы можем приступить к делу.

Я крепко сжала в пальцах мой нелепый карандаш, чтобы писать в столь же идиотском блокноте, и залепетала, сбиваясь от волнения:

– Я создам портрет мужчины, частного детектива, зарабатывающего на жизнь грошовой слежкой за неверными супругами и собирающего заказной компромат перед бракоразводными процессами. Его повседневная жизнь похожа на бульварную пьесу… Ревнивые мужья, обманутые женщины, «золотодобытчицы», доктора Бовари.

– Вряд ли славный доктор Бовари нанял бы частного детектива, – пошутил Поль.

Я глупо улыбнулась и продолжила. В те годы я впадала в истерику по поводу мельчайшей детали, сомневалась во всем, но становилась неудержимой, как только речь заходила о моих фильмах и проектах. Сегодня я не понимаю, как сумела выйти на съемочную площадку, работать с техниками, составлять рабочий план с моей первой ассистенткой. Я обсуждала и решала вопросы с костюмершей, монтажером, пастижером, главным декоратором. Как мне удавалось выкрикивать по много раз на дню: «Тишина! Мотор! Начали!»

Неужели я была другой, когда жила с Пьером? Нет, непреодолимое желание снимать кино появилось до встречи с мужем, лет в десять. Во время гёньонских каникул я пошла в «Дантон» с Льесом, Аделью и Эрве, и меня осенило. Мы смотрели фильм ужасов, нагнавший на меня небывалого страха, «Амитивиль-2. Одержимый». Нас ни за что не должны были пускать в зал, но Эрве придумал, как просочиться. Весь сеанс Льес твердил мне на ухо: «Это кино, это просто фильм, это не по правде…» В тот день я решила, что хочу делать картины, которые будут не пугать зрителей, а радовать их. Как рисунки Семпе[37], внутри которых я всегда мечтала оказаться. Одежда, брошенная на песок, лицо веселого мальчишки, огромное здание, падающий снег, ребенок стоит у окна, улыбается и считает хлопья. Вот так ужастик помог мне выбрать будущую профессию.

«Как бы вы определили фильмы Аньес Дюген?» Этот вопрос несколько лет назад задал Пьеру один журналист.

– В них всегда присутствует социальный фон, но они легкие. Сатирические. Умные без назидательности. Они рассказывают забавные истории о мужчинах и женщинах. Аньес никого не судит, она терпима. У нее нежный взгляд на людей, но она не простофиля.