Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

А у матери с языками было плохо. Она обшивала весь Степни, ей было не до языков.

Однажды мы с дедом пошли записываться в уайтчепельскую библиотеку. Темным мореным дубом забраны были ее стены. Кожаные переплеты — от пола до потолка. Это было единственное место в Степни, в котором царила полная тишина. Не иначе, латинский девиз над входом охранял этот книжный храм от разноязыкого гомона улиц, вскриков клаксонов и гудков пароходов, везущих в Британскую империю все новых эмигрантов из далеких, опасных стран.

Мне казалось, Уайтчепельская библиотека это и есть Британская империя. Библиотекарь, строгая, седая, со старинной аметистово-зеленой брошкой[31] у горла, намертво сколовшей высокий воротник, смотрела на нас, вопросительно приподняв бровь, с вежливым снисхождением королевы, и дед решительно не знал, куда себя деть. Он мычал на своем беспомощном английском, мешая в кучу времена глаголов, и я готова была провалиться сквозь землю.

— Скажи, что мы хотели бы брать у них книги, спроси, что для этого нужно, и попроси у нее Виргилия, — прошептал он мне по-русски слишком громко (на нас укоризненно посмотрели!), и я попыталась это перевести «королеве».

Вверх поползли уже обе ее нитевидные брови. Библиотекарь положила на прилавок Loeb Classics[32], где стихи на латыни помещались слева от английского. Неожиданно она вдруг заговорила с дедом на непонятном языке, и он тут же ответил ей. Видеть улыбку на ее лице, казалось, вообще лишенном этой способности, было потрясением. Она улыбалась безо всякого снисхождения, и брови опустились на свое законное место.

— Ваша книга, сэр.

«Британская империя» приняла нас и оформила читательские билеты.

— Что ты ей сказал?

— Она процитировала начало из «Энеиды», а я продолжил. Я в гимназии знал «Энеиду» лучше всех, — подмигнул он.

Я редко видела деда таким счастливым.

— А теперь скажи rhubarb по-английски, — сказала я, чтобы сбить с него спесь.

— «Рхубарб виз кустард», — дразнил меня он.

Я впервые так гордилась им.

«Рхубарб виз кустард». Пирог из ревеня с заварным кремом. Его прекрасно пекла Шинейд, мать Сэры, моей лучшей подруги.

По воскресеньям дед с отцом выносили ходики на продажу на небольшой рынок у доков святой Катерины. Пока дед рассказывал всякие чудеса про свои часы — любимая тема — я смотрела за кассой и записывала продажи, а отец, как всегда, что-то вырезал из дерева.

Дед попросил меня показать список продаж, а потом хлопал-хлопал себя по карманам: забыл в мастерской очки, а без них ничего не видел, и послал меня сбегать за ними домой.

День выдался жаркий. Я неслась, остановившись отдышаться только раз, на Кейбл-стрит, распахнула дверь и увидела мать, корчившуюся на середине лестницы.

Дверь в лавку была налево, а наверх, в комнаты, где мы спали, вела невероятно крутая лестница. Наверное, такие бывают на кораблях.

Держась за гигантский живот и за стену, мать старалась спуститься вниз, но боль мешала. Она была вся потная от боли. Я бросилась к ней, я хотела бежать за доктором Мушиным, но мама не отпустила: «Не оставляй меня… Не добежишь… все равно… схватки слишком часты… Помоги… Я буду говорить… что делать, Ханичка. Ты сможешь».

Сказала по-русски. Никогда не забуду: пока я устраивала мать на кровати, готовила простыни, полотенца, воду, я была спокойна. И все выполняла, что говорила мать. Гладила eе по голове, как маленькую, уговаривала, как ребенка, на тех языках, которые успокаивали ее лучше, и, всегда суровая, сдержанная, мать слушалась. Меня слушалась, а я действительно откуда-то знала, что делать и, главное, что говорить.

Я не боялась, совсем не боялась ни стонов (мать ни разу не крикнула в голос), ни ее закушенных до крови губ, ни того месива из крови и слизи, из которого выбирается на свет новая жизнь. Я знала, что на меня вся надежда.

Накануне мне исполнилось одиннадцать лет.

Сморщенный, красный, скользкий человечек с припухшим личиком кричал у меня на руках от непонятной боли, и было неимоверно страшно, что он выскользнет из рук маленькой рыбкой. Я осторожненько положила его на кровать, подальше от края. Мама слабо улыбалась. Губы искусаны, вокруг глаз багровые круги лопнувших от напряжения капилляров. Она сама перевязала пуповину тряпочкой и протянула мне ножницы.

Я их взяла и перерезала острыми портновскими лезвиями, прокаленными над газовой горелкой, — синюю, живую, пульсирующую кровью связь моего брата с его первым небытием.

Мама обтерла новорожденного братика чистой простынкой и приложила к груди. И когда напряжение отпустило, меня вдруг затрясло от осознания огромности того, что мне пришлось совершить. Я стояла посреди комнаты и стучала зубами, как в страшный мороз. Мама привлекла меня к себе, обняла другой рукой, поцеловала и говорила на русском и идиш самые ласковые слова, какие она, всегда боящаяся любой нежности, никогда не говорила мне, никогда. Я и не знала, что она так умеет.

Мне показалось, что-то важное в этот момент началось, но что-то столь же важное кончилось.

Кончилась моя болезненная привязанность к матери, словно те самые ножницы перерезали невидимую пуповину между нами. Эта привязанность и страх потери перенеслись теперь на брата (тогда у него даже имени еще не было), слабенького, сразу бесконечно родного и ежеминутно способного умереть. Словно мое сердце не могло вместить их обоих.

К вечеру вернулись отец и дед. Поначалу дед был сердит, что я не принесла очки, а потом, узнав о новости, прямо в мастерской начал приплясывать и затянул какую-то песню и все хлопал отца по плечам, а отец смотрел на него удивленно, не понимая.

— Иди, посмотри же на сына!

Отец поднялся наверх, зачем-то открыл и закрыл шкаф и даже не посмотрел на маму и на брата. Лицо его не выразило ничего. Потом повернулся и спустился вниз, в мастерскую.

Мать не выдержала, прижала к себе ребенка, запрокинула голову к потолку и зарыдала страшно, как по покойнику, а потом закричала на деда на идиш:

— Добился?! Вот кем он пришел с твоей гойской войны! Будь он твоим сыном, дал бы ты ему пойти на нее?!

Дед всегда чернел от таких слов, а на этот раз заплакал.

— Ну, убей, убей, но прекрати мучить меня, Эстер!

Из скандалов матери с дедом я знала: когда отец собрался идти добровольцем на Великую войну, дед это одобрил, потому что даже Jewish Chronicle[33] тогда выходила с заголовками: «Мы сделаем все, что можем, для страны, которая сделала для нас все, что могла». Все закончилось плохо.

Он вернулся с войны не просто глухим от