Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская

— Нет, — мотает головой тетка. — Это служебное.

— Ну пожалуйста, — говорит Глеб. — Я вам заплачу.

(В этот момент он чувствует себя маньяком — не впервые уже за этот день.)

Тетка смотрит на него с недоверием. Вроде бы нельзя пускать никого в служебные помещения, а с другой стороны — деньги…

— Сколько? — спрашивает она.

Ушлая.

— А сколько хотите?

Глеб не знает, сколько нужно платить за такое. В мире нет прейскуранта на перемещения между ветками реальности и рынка квантовых услуг.

— Тыща! — быстро говорит она.

(Прогадала, он бы и десять отдал.)

Глеб кивает и спрашивает:

— Куда перевести? — И переводит две.

Сегодня он щедр с миром в надежде, что мир ответит тем же.

Тетка поднимает столешницу и позволяет пройти к машинам. Внутри шумно и влажно. Сидеть не на чем. Он встает перед одной из машин, как в церкви перед иконой. Глеб понимает, как это выглядит: кажется, что он молится, и слов его не слышно только потому, что барабан начинает вращаться.

— Табуретка на, — говорит тетка и протягивает ему весь переклеенный скотчем табурет.

Глеб послушно берет и садится. Как после тихого часа в детском саду. Когда вокруг начинается движение, шум и беготня, а ты сидишь и не можешь собраться с силами, чтобы натянуть колготки.

Глеб смотрит в барабан. Смотрит в барабан. Он смотрит в барабан.

Вода пузырится, мыло пенится, Глебу кажется, что он вот-вот заплачет, как хочется туда — домой, к дочери, к жене, да, правда, ему сейчас до боли хочется все вернуть. И он начинает раскачиваться и повторять: хочу домой, хочу домой, хочу домой.

Потом закрывает глаза, в голове все кружится, как будто бы «вертолеты».

А после постепенно замедляется, тормозит, слегка покачивается: пол, потолок, стены.

Глеб осматривается. Машина громко пищит. Администраторша — молодая, юркая и очень смуглая — бежит вынимать вещи, чтобы сложить их в таз.

— Насмотрелись? — весело спрашивает она.

Глеб думает, что было бы здорово отодрать ее прямо сейчас, здесь, на стиральной машине.

Некоторое время он крутит эту мысль — не в разрезе воплощения в реальность, но в антропологическом — какая-то есть связь, похоже, между его перемещениями и всплеском желания. С перемещениями либидо как будто подскакивает.

— Сейчас, — говорит он, кряхтит, как старик, пытаясь встать.

Голова немного кружится.

— Посидите еще, не торопитесь, я пока в сушку закину, — говорит девушка и снует мимо него туда-сюда.

Глеб засматривается на острые конусы ее маленькой груди, которая хорошо видна под форменной футболкой с широким вырезом, особенно когда она наклоняется. Он почти физически ощущает, как здорово было бы коснуться ее сосков, похожих на заточенные карандаши. Представляет, как провел бы по ним языком и этот вкус стирального порошка, смешанного с соленым запахом пота…

— Готово все, — громко, действительно как старику, говорит девушка, собирает в пакеты сухое, пахнущее тальком белье и выкладывает их перед ним на стол.

Теперь Глебу надо встать — вариантов нет.

Он криво улыбается и идет к выходу, загребая ладонью пакеты.

Выходя, он еще раз оборачивается, чтобы вернуть хорошее настроение, но желание уже покинуло его — так же быстро, как нахлобучило.

Глеб выходит на улицу в московский полуденный сумрак. На улице подморозило, и он зябнет в своем ультралегком пуховике, подходящем для европейской зимы. Пакеты оттягивают руки, но он тащит их, не зная, куда девать. Удивительно, что реальность сменилась — Глеб понимает это по тому, как быстро схлопнулось время, другой администраторше и собственному наряду (на нем нет больше тех удобных афгани-штанов, теперь он одет как раньше — в обычные мешковатые джинсы), однако прибыл он в ту же точку, из которой отправлялся. Это странно, думает Глеб, такого еще не было — как будто побочный эффект того, что теперь он перемещается намеренно и привычно и помнит всё — все реальности до одной.

Глеб внезапно радуется, что память снова вернулась, что больше не надо хотя бы искать то, о чем даже не знаешь. Тосковать лучше все же по тому, что имел, а не по смутному ощущению, лишенному очертаний.

У входа в метро он оставляет мешки лежащим на скамейках бомжам, любезно пристраивает в ногах. (Вот они обрадуются халату и шторам.)

Спускается и едет домой.

Глеб чувствует себя выжатым — как всегда после перехода. Тем не менее в нем растет радостное предчувствие: сейчас он вернется домой и все будет по-прежнему.

Несмотря на усталость, всю дорогу в вагоне он стоит, прислонившись к двери с надписью: «Не прислоняться». Глеб думает об этом и вжимается в дверь еще сильнее, а потом обращает внимание, что никакой надписи на двери нет. Глеб думает: как давно ее нет? Год? Десять лет? Сколько? Он думает о том, что надо обязательно погуглить, когда появились новые составы. Когда, в какой момент исчезла надпись, знакомая каждому с детства? Ее стерли, как и его прошлое. Двери открываются — осторожно, — и Глеб выходит.

По скользкой, подмерзшей дорожке пробирается к дому. Голые кусты цепляют его ветками за куртку. Глеб останавливается у подъезда и курит.

Сигареты у него французские. Он вздрагивает. Сминает пачку и выбрасывает ее в заплеванную мусорку.

Дверь квартиры ему открывает жена. Глеб обнимает ее с какой-то дикой жаждой, но она мягко отстраняется.

— Привет, — буднично говорит Геля. — Обедать будешь?

Глеб молчит. Он так много хочет ей рассказать, но не знает, с чего начать. Вопрос про еду кажется ему при этом чрезвычайно сложным, и он посылает запрос в желудок. Желудок отзывается радостно.

— Буду! — говорит Глеб, путаясь в рукавах своей куртки. — Погоди, погоди.

Он ловит Гелю, обнимает ее со спины, вжимается носом в ее плечо, с которого сползает рукав футболки.

Геля разжимает его руки с каким-то остервенением:

— Да что с тобой! Ты где был вообще?

(Очень правильный вопрос.)

— В прачечной, — говорит Глеб.

(Очень дурацкий ответ.)

— Где? Что ты там делал?

— Стирал, — честно отвечает Глеб и, глядя на удивленное лицо жены, исправляется: — Хуйню снимали там одну.

Господи, как давно он этого не говорил.

Геля пожимает плечами и идет накладывать ему в тарелку что-то горячее. От тарелки валит пар. Глеб замечает, что почти не чувствует запахов, как бы сильно ни вдыхал, может ли быть такое, что все это не взаправду,