Дружок - Елена Антипова

– Зачем? Это все равно неправда.

– Откуда ты знаешь? Может, и правда?

– Смеешься надо мной?

– Ничего подобного, дружок, ты говори. А я потом дополню, исправлю.

– Да ну, глупости все…

– Итак, ты умерла. Где ты оказываешься?

– Ох, ладно. Я как представляла: душа без тела – просто свет, но не как от лампочки, который разливается везде, а вроде жучка-светлячка. И вот она летает, летает…

– Где?

– Ну там, наверху, в космосе. Как звезды. Но если надо, она может спускаться сюда и смотреть, что на Земле творится. Смотрит, но ничего сама сделать не может. А потом дальше летает вместе с другими такими звездочками. Не знаю как, но, мне кажется, они могут разговаривать друг с другом. Мыслями, наверное.

– И долго они там летают?

– Наверное, всегда.

– И тебе нравится такое продолжение?

– Все лучше котлов с чертями или как у индусов – переродиться в червяка какого-нибудь, фу.

– Смешная моя. Определенно лучше, и не поспоришь.

– Ну как на самом деле-то? Хоть немножечко похоже?

– Ты не ругайся только, но, если честно, я пока не вполне это понял сам. Если можно сказать, что я и теперь существую, то существую я в виде точки зрения. Все, что доступно мыслям моим, – мое прошлое. Я не способен видеть себя в нынешнем состоянии, не могу оглядывать обстановку во всей ее полноте, и в космосе я летать не могу, по крайней мере пока. Все, что остается мне, – смотреть на тех, кто обо мне помнит. Это сложно представить, опираясь на человеческие знания, но да, на популярные эзотерические представления это тоже мало похоже. Поэтому, наверное, осмыслив себя в новой форме, я не сожалел о своем прижизненном агностицизме. Но чего я не знаю до сих пор, так это срока своего существования в этом состоянии. Как долго еще я смогу оставаться рядом с тобой? И что произойдет со мной, если на свете больше не останется никого, кто помнил бы обо мне, на кого я мог бы смотреть отсюда?

– А другие мертвые? Ты видишь их?

– Пока нет. Но не спеши огорчаться. Может быть, просто нет еще среди покойников тех, кто был бы связан со мной так же сильно, как ты, дружок.

– Но что, если?..

– Погоди, не надо. Когда придет время, мы проверим это и узнаем наверняка.

– Все равно страшно.

– Страшно – не знать. Но какой смысл бояться, если теперь мы не можем повлиять на свое будущее?

– Теперь? Будто бы раньше мы могли.

– А как же. Пока жив человек, он очень многое может. И я до того самого дня мог куда больше, чем теперь.

– Что же там у тебя случилось? Ты все юлишь, как будто есть что…

– Да ничего. Проснулся в тот день вроде бы не до конца, знаешь, как бывает. Подумал: погода. Встал, наложил твоей каши, да так и не доел, помнишь? Мутило. Добрался до кабинета, как обычно, отпер дверь ключом. Пришла Оленька, принесла бумажки на подпись, сел читать. И позвонил главврач. Да, из Первой градской. Его обычно не достанешь, а тут сам звонит, и я еще до начала разговора понял, что случилась какая-то большая неприятность.

За день до того был у меня Женька, один. Пришел под вечер, я уже собрал портфель. Сначала вкрадчиво так со мной беседовал, делился буднями. Они там, конечно, на нервах все, получили очередную стопку повесток, на этот раз военком не один приходил, с эскортом из двух милиционеров. Я понял, что так и придется с ним задержаться, предложил коньяку, и только когда мы по наперстку опрокинули, понял, что парень-то мой и без того пьян. Понесло его, как под горочку. Все громче, громче стал говорить, достал сигареты, закурил без разрешения, а когда затушил окурок о край пустой рюмки, поднялся над столом на вытянутых руках, и в лицо мне кричит: «Это вы, военщина, не даете нам спокойно жить и служить! Притворяетесь только, что помочь хотите, а самим, кроме крови нашей, ничего не надо!» Так-то, Муся, ничего, кроме крови.

На шум Макарыч снизу прибежал проверить, не нужна ли помощь, но Женька и сам осекся, замялся в дверях, а потом, не прощаясь, побежал вниз по лестнице к выходу. В окно видел, как он мимо храма Михаила Архангела под снегом несется без шапки, шапка-то у меня на столе так и осталась. Решил, завра отдам.

И вот на следующий день звонок этот из больницы. К стыду своему, забыл, как главного по имени-отчеству, и тогда я не помню, как обратился к нему. А он меня попросту Петром назвал. «Петр, – говорит, – тут у нас такое дело». – «Какое?» – спрашиваю. «Мальчики ваши безобразие устроили, передрались. Что прикажете делать?» А я не пойму ничего, какая может быть драка между альтернативщиками, которых сюда и привело это самое нежелание ни с кем драться. Не придумал ничего лучше, промямлил: «Не может этого быть». А главный свирепеет: «Думаете, мне время девать некуда? Я нянька, что ли, вашим детям? И так каждый день эти, с камерами, с погонами, с бумажками, работать мешают, баламутят народ. Прекращайте этот цирк немедленно».

Погода стояла не лучше, чем накануне, пурга. Позвал водителя, приказал доставить ребят ко мне в кабинет и с милицией разобраться на месте. И вот когда увидел рожи их разукрашенные, тогда только поверил, что да, правда это. Они стоят, бошки свесили, смотрят виновато, ну дети! А я слов не нахожу. Пока ждал их, думал, всыплю по первое число, но даже поругаться толком не смог, такое на меня бессилие рухнуло.

Женька подрался с двумя другими парнями. Как оказалось, он не первую неделю на дежурстве бывал нетрезв и яростно призывал остальных парней выйти из эксперимента, но сам отчего-то не выходил. А в тот день он в агитации своей дошел до последней крайности, схватил товарища за грудки, и понеслось. Спрашиваю, как так вышло, а он исподлобья бурчит:

– Наигрался я! Все, хватит с меня юродства вашего.

Но ты же сам, говорю, про убеждения на комиссии плел, уверял, что есть у тебя основания для прохождения АГС, идеологические, а теперь-то что случилось?

– Да ничего особенного, – отвечает, – поумнел просто, понял кое-что.

Чувствую, что закипаю, но держусь. А он, как нарочно, во рту слюну полощет с отвратительным звуком. Что, спрашиваю, ты понял?

– А то, батя, что эволюция гуманистов не любит. Мешают они ей. Вот она их во все щели и того, – присвистнул, и вместе с тонким звуком изо рта у него слюна наполовину с кровью просочилась. – Такое, – говорит, – теперь время пришло, не до гуманизмов.

Какое такое, спрашиваю. Разве, говорю, оно, время, не всегда «такое»? А он подбородок отер рукавом и «кругом» к двери, не дожидаясь