Последнее искушение Христа - Никос Казандзакис

— Иду, матушка, успокойся, — ответил сын, не боявшийся никого на свете, кроме собственной матери.

Всякий раз, когда она гневно набрасывалась на него, ужас овладевал Иаковом: казалось, что этот яростный и суровый голос принадлежал не матери, но был огрубевшим в пустыне гласом непреклонного племени Израилева.

Иаков повернулся и кивнул своим товарищам, Филиппу и Нафанаилу:

— Пошли!

Он глянул в сторону бочек, ища взглядом Иуду, но того уже не было там.

— Я тоже иду, — сказал в сердцах Зеведей.

Он боялся оставаться наедине с женой, а потому нагнулся, поднял посох и поплелся за сыном.

Израненная Магдалина скорчилась в углу ямы, прикрыла голову руками, защищая ее от ударов, и пронзительно визжала. По краям ямы стояли мужчины и женщины, которые смотрели на нее и смеялись. Все, кто собирал виноград и таскал корзины, бросили работу и собрались сюда. Юношам хотелось увидеть полуобнаженное, окровавленное прославленное тело, а девушки испытывали ненависть и зависть к этой женщине, доставлявшей наслаждение всем мужчинам, тогда как сами они не имели ни одного.

Варавва поднял руку, призывая к молчанию, к вынесению приговора и к побиению каменьями. В эту минуту подошел Иаков. Он попытался было пробраться к главарю, зилоту, но Филипп удержал его, взяв за руку.

— Куда ты? Мы-то что можем сделать? Нас всего трое, всего ничего, а их целое село! Пропадем ни за что! Но внутри Иакова все еще звучал гневный голос матери.

— Эй, Варавва-головорез! — крикнул он. — Ты что это пришел в наше село людей убивать? Оставь женщину, мы сами будем судить ее. Судить ее должны старейшины Магдалы и Капернаума. Судить ее должен и ее отец — раввин из Назарета. Так гласит Закон!

— Мой сын прав! — раздался тут и голос почтенного Зеведея, который как раз подоспел с толстым посохом в руках. — Он прав: так гласит Закон!

Варавва резко повернулся к ним всем телом и крикнул:

— Старейшины куплены, Зеведей куплен, им я не верю, я сам и есть Закон! А кто смелый, молодцы, выходи — померяемся!

Вокруг Вараввы толпились мужчины и женщины из Магдалы и Капернаума, и глаза их горели жаждой убийства. Целая толпа мальчишек с пращами в руках пришла из села.

Филипп схватил Нафанаила за руку и потащил назад, а затем повернулся к Иакову и крикнул:

— Ну, что ж, давай, если желаешь, но только сам, сын Зеведеев! Мы в это дело не вмешиваемся — с ума еще не сошли!

— Не стыдно вам, трусы?!

— Нет, не стыдно! Давай! Сам по себе!

Иаков повернулся к отцу. Но тот закашлялся и сказал:

— Стар я уже.

— Ну, что? — крикнул Варавва и раскатисто захохотал, Тут показалась и почтенная Саломея, опирающаяся на руку младшего сына, а за ней — Мария, жена Иосифа, со слезами на глазах. Иаков повернулся, увидел мать и вздрогнул: впереди — страшный головорез вместе с разъяренной толпой поселян, позади — гневная и безмолвная мать.

— Ну, что? — снова зарычал Варавва и засучил рукава.

— Не посрамлю себя! — тихо сказал сын Зеведеев и шагнул вперед. Варавва тут же двинулся ему навстречу.

— Он убьет его! — воскликнул юный Иоанн, порываясь бежать на помощь брату, но мать удержала его:

— Молчи, не вмешивайся!

Противники уже приготовились схватиться друг с другом, но тут со стороны озера долетел радостный крик:

— Маран афа! Маран афа!

Перед ними вдруг оказался запыхавшийся, покрытый густым загаром юноша, который кричал, размахивая руками:

— Маран афа! Маран афа! Господь идет!

— Кто идет? — громко спрашивали все, толпясь вокруг него. — Кто идет?

— Господь! — ответил юноша, указывая куда-то назад, в сторону пустыни. — Господь! Вот он!

Все обернулись. Солнце уже вошло в силу, наступил чудесный день. От берега поднимался человек в белоснежных одеждах, которые носят монахи в обителях. Олеандры по краям озера были в полном цвету. Человек в белых одеждах поднял руку, сорвал красный олеандровый цветок и поднес его к губам. Две чайки, прогуливавшиеся по гальке, отошли в сторону, давая ему дорогу.

Почтенная Саломея подняла седую голову, глубоко вдохнула воздух.

— Кто идет, сынок? — спросила она. — Воздух изменился.

— Сердце мое готово разорваться, матушка, — ответил Иоанн. — Я знаю — это он!

— Кто?

— Молчи!

— А кто там за ним? Я слышу, будто целое войско движется следом за ним, сынок.

— Это бедняки, которые подбирают ягоды, оставшиеся после сбора винограда, матушка. Не бойся. И, действительно, следом показалась толпа: целое войско одетых в рубище мужчин, женщин и детей с мешками и корзинами в руках рассеялось всюду по уже убранным виноградникам в поисках оставшихся ягод. Ежегодно во время жатвы, во время сбора винограда и маслин голодные толпы стекались со всей Галелеи собирать остатки зерна, винограда и маслин, оставленные хозяевами для бедняков, как велит Закон Израиля.

Человек в белых одеждах неожиданно остановился. Он увидал толпу и испугался. Бежать! Давний страх вновь овладел им, побуждая возвратиться в пустыню, ибо там пребывал Бог, а здесь — люди. Бежать! Судьба его висела на волоске. Назад? Или вперед?

Все, кто был вокруг ямы, так и замерли на месте, смотря на него. Иаков и Варавва неподвижно застыли друг против друга, засучив рукава. Магдалина подняла голову, прислушалась: жизнь или смерть — что сулила ей эта тишина? Воздух изменился, Магдалина вдруг вскочила и, воздев руки вверх, завопила:

— Помогите!

Человек в белых одеждах, услышал этот голос, узнал его и вздрогнул.

— Магдалина! Магдалина! Я спасу ее! — прошептал он и решительно направился к людям.

Он шел вперед с раскрытыми объятиями, по мере приближения к толпе все явственнее различая разъяренные, мрачные, изнуренные лица и полные гнева глаза. Сердце его затрепетало, глубокое сострадание и любовь переполняли его душу. «Это люди, — подумал он. — Все они — братья и сестры, но не ведают о том, и потому мучаются и страдают… О, если бы они узнали о том! Сколько радости, сколько счастья принесло бы это!»

Он уже приблизился к толпе, поднялся на камень, раскрыл объятия, и торжествующее, радостное слово вырвалось из глубин его души:

— Братья!

Люди пришли в замешательство и молча переглядывались между собой.

— Братья! — снова зазвучал торжествующий голос. — Здравствуйте!

— Добро пожаловать, распинатель! — отозвался Варавва, подхватив с земли увесистый камень.

— Дитя мое! — раздался душераздирающий крик, и Мария, бросившись вперед, заключила сына в объятия, смеясь, плача и лаская его.

Но тот молча высвободился и шагнул к Варавве.