На пути к границе - Терье Стиген

— Это песочник, — сказала Герда, словно бы ничуть не удивившись моему появлению, — видно он хворый. Только я не знаю, что с ним… Нашел хутор?

— Да, — ответил я, подойдя к ней. — А как твоя нога, идти сможешь?

Она рассеянно кивнула, прижав птицу к своей щеке.

— Как ты думаешь, можно мне взять ее с собой?

— Спрячь ее в карман, — сказал я.

Я помог ей уложить птицу во внутренний карман, туда, где прежде был револьвер, потом дал ей в руки палку и обхватил ее за пояс.

Она застенчиво улыбнулась и высвободилась из моих объятий.

— Так ты задавишь птицу, лучше возьми меня под руку.

Герда была вся какая-то притихшая и, пока мы шли вдоль подножия горы, ни разу не оглянулась назад. На лице ее выступил легкий ровный румянец, она шагала и улыбалась, не раскрывая рта, и все же она была какая-то далекая и печальная, словно отрешилась от всего на свете. Временами она останавливалась и распахивала куртку, чтобы птица могла дышать.

— Чем бы ее покормить? — спросила она.

— У нас с собой хлеб, а на хуторе есть консервы.

Мы сделали привал у ручья. Герда опустилась на колени и поднесла к нему песочника. Тот чуть-чуть поводил клювом в воде, но непохоже было, что он пил.

— Видишь, на нем уже весенний наряд, — сказала она, — заметил ты черное пятно на брюшке? Наверно, он совсем недавно сюда прилетел и в пути что-то себе повредил.

— Снаружи вроде ничего не видно, — сказал я, — может, он просто, не найдя корма, ослаб.

Она кивнула и снова спрятала птицу в карман.

— Наверно, так оно и есть. Или же он хворый. Он ведь лежал в кустах среди камней. А хворая птица или зверь всегда прячется от всех.

Этот последний крохотный отрезок пути занял у нас почти два часа, но Герда ни разу не пожаловалась на боль, а только все время тревожилась о птице. Я притворялся, будто это меня раздражает, и слегка посмеивался над ней.

— Тише, — сказала Герда, — не разбуди ее.

Нам пришлось развязать башмачный шнурок, потому что лодыжка распухла еще больше прежнего. Герде было невмоготу брести, волоча тяжелый башмак, и я отдал ей автомат, а сам сколько мог нес ее на себе. Всякий раз, когда я подсаживал Герду к себе на спину, у моего уха раздавался сиплый писк песочника. Солнце уже клонилось к закату, и, пробираясь сквозь заросли кустарника, скрывавшего обвалившуюся изгородь, мы видели, как огромный, тяжелый огненный шар повис на гребне горы, прямо под нами.

Уложив Герду на кровать, я снял с ее ног ботинки. Она захотела взять к себе птицу, и я приготовил тюрю из хлеба и воды и принес ей на блюдце. Но песочник не стал есть, и я поспешно вышел на кухню, чтобы только не видеть огорченного лица Герды. Я порылся в шкафу, где стояли консервы, надеясь найти что-нибудь не очень соленое: я знал, что Герда захочет во что бы то ни стало выходить птицу. Мы пытались кормить ее рыбными тефтелями и тушенкой, но все было напрасно: песочник только жался к Герде и устало моргал.

Разыскав на кухне полотенце, я сделал Герде новую перевязку. Лодыжка посинела, под горячей набрякшей кожей напряженно пульсировала кровь.

— Больно тебе?

— Когда лежу, не больно.

— Может, к утру все пройдет, — сказал я.

Положив птицу на соседнюю кровать, Герда взглянула на меня.

— Разве не опасно оставаться здесь на ночь? Еще немного, и я смогу идти дальше.

— Скоро стемнеет, — сказал я, — на сегодня они уже прекратили погоню, если вообще намерены ее продолжать. Наверно, они думают, что мы уже давным-давно на той стороне. Когда стемнеет, я затоплю печь и приготовлю ужин. А сейчас еще могут увидеть дым.

— Что-то у тебя не сходятся концы с концами…

— Просто я стараюсь все предусмотреть.

— Но если взойдет луна, тогда ведь дым будет виден?

— Луна взойдет не скоро.

Я пошел к двери.

— Ты куда?

— Просто хочу выйти немного осмотреться кругом. С задней стороны дома есть взгорок.

— Ты ненадолго?

— Только на минутку.

Я посмотрел на нее. В глазах ее не было страха, не было пелены, такой же, как у песочника, лежавшего на кровати, и я подошел к ней, зная, что никогда не оставлю ее и всегда буду с ней — в лесу ли, в лощине, у границы или на той стороне, где наша жизнь пойдет дальше. Я готов бы поклясться в этом.

Она поняла это и схватила меня за руку.

— Чем кончилось дело в тот раз, — зашептала она, — успел ты предупредить остальных?

Я кивнул и сел на край постели.

— Да, я предупредил их.

— А потом ты побежал?

— Да.

— А тех что, схватили?

— Их застрелили на улице, я же тебе говорил.

— Ты в этом не виноват!

— Нет.

— И все равно…

— Да, — сказал я, — все равно мне кажется, будто я виноват… только потому, что остался жив. Словно я предал их тем, что не был убит.

— Но тебя же взяли немцы. И вообще…

— Знаю. Я был уже в могиле, но теперь я снова живу и снова мне кажется, будто я…

— Глупости, — сказала она.

— Да, наверное.

Я опять пошел к двери и подумал: всякий, кто поначалу пытается от чего-то уйти, впоследствии считает себя предателем и ненавидит тех, кто, как ему кажется, заметил его предательство. Я любил Герду, но в ту минуту я не смел встретиться с ней глазами и, взяв автомат, вышел из дома и зашагал к взгорку позади хутора.

Медленно сгущались сумерки; за лесом, на западе, небо окрасилось в голубые, зеленоватые и розовые тона. Лемминг зашелестел в траве у моих ног. А так ни звука — только легкий, сухой треск: может, в ракитнике шумел ветер.

Я вдруг испугался, как бы с ней не случилось чего-нибудь, и побежал назад, к хутору.

— Ты что? — встрепенулась она, резко приподнявшись в постели.

Я положил автомат на пол под амбразурой и вышел на кухню.

— Ничего. Сейчас затоплю печь.

Рядом с плитой лежала груда березовых поленьев, и, как только дрова запылали, я вышел во двор — взглянуть, не виден ли дым. Кругом уже стояла сплошная мгла, и только слабый запах горелой сажи выдавал присутствие людей в доме.

Нарезав мясо кусками, я поджарил их и отнес Герде в постель. Бутерброды,