Токсичный компонент - Иван Панкратов

и надели, чтобы не надышаться мелким, похожим на пыль песком. Кириллов быстро прошёлся пылесосом по краю клинитрона – там, где надо крепить резиновый бортик, потом стряхнул песок с мембраны в ванну, взял два крючка Фарабефа, которые хранились в реанимационном зале специально для таких случаев. Цепляя ими мембрану и переступая по очереди, он довольно быстро стал натягивать её, сберегая свои пальцы. Москалёв помогал ему, удерживая мембрану крючком на противоходе, а Добровольский наблюдал за этим священнодействием, чтобы в случае чего в нем участвовать.

В какой-то момент Кириллов остановился отдохнуть и сказал:

– Не могу успокоиться. Вспоминаю, как терапевты сегодня душу вынимали. Постоянно такая история – придут, сядут и начинают. Лезут в лечение, в диагностику, какие-то советы дают. Историями болезни вечно недовольны. Тактику всё время критикуют. Могут, вы не поверите, час сидеть на диване и вокруг одного и того же факта кругами ходить.

Закончив с натягиванием, он бросил крючки на мембрану, взял в руки резиновый бортик, приложил к краю и принялся надевать, с силой надавливая, от чего интонации в его речи порой приобретали некоторое усиление, а недовольство перерастало в злобу.

– Бубнят и бубнят – почему это не сделали, почему того мало капали, а вот этого много, почему клинический фармаколог… да налезай ты!.. почему фармаколог не приглашён, почему ванкомицин, а не меронем, почему, почему, почему! Тысяча «почему» и ни одного «молодцы, вылечили, а то мы уже гроб заказывали!» А я ведь даже специально мысль одну умную выучил для Шубиной, но так и не решусь всё ей сказать.

– Ты – и не решишься? – удивился Москалёв. – Вот сейчас удивил.

– А как ты думал? – Николай остановился ненадолго, удерживая резинку рукой. – Я ведь тоже не всегда могу женщинам в глаза высказать всё, что думаю. Уже почти на подходе слова – и что-то мешает. А тут – просто идеально ложится на такие разговоры.

– И что за мысль?

– Чеховская, – сказал Кириллов. – То есть практически наша, врачебная. Дай вспомнить. – Он наморщил лоб. – «Сотни вёрст пустынной и однообразной степи не могут нагнать такого уныния, как один человек, когда он сидит, говорит и неизвестно, когда он уйдёт».

– Отлично, – согласился Максим. – Эту цитату надо в конференц-зале повесить на стену, а то невозможно порой оттуда вовремя уйти. Сидим по часу и вместо того, чтобы работать или на крайний случай интересного пациента обсудить, выясняем – была ли телефонограмма, есть ли паспорт.

– Точно, – согласился Михаил. – Или из какого люка бомжа достали. Или сколько пациентов состоит, двести один или двести три. Я к концу таких часовых «пятиминуток» вообще уже мысль теряю. Вы-то хоть с них уходите, – с укоризной посмотрел он на Кириллову. – Просто шикарная привилегия, я считаю. Доложил, листик свернул, в карман сунул – и в дверь.

– Потому что если я вовремя не вернусь, здесь умрёт кто-нибудь, – пояснил Николай, заканчивая профилактику клинитрона. Он сопоставил края последних резиновых отрезков бортика, остался ими доволен и посмотрел на пациента. Тот спокойно спал, совершенно не потревожив врачей во время всего процесса.

– Это же не только тебя касается, – возразил Максим. – Вы все после доклада уходите.

– Я что хотел сказать, то и сказал, – шлёпнул рукой по борту клинитрона Кириллов. – За других ничего не добавлю. – Давайте его обратно – и сразу привяжем.

Когда пациента вернули на место, он всхрапнул что есть силы, дёрнулся, но быстро успокоился и продолжил спать, как ребёнок. Кириллов, просовывая ему под руки простыню, указал хирургам на татуировку на бедре пациента.

– Туз пик, – сказал он. – Ну всё, «роялфлеш».

– В смысле? – удивился Максим.

– Детей у нас сейчас двое лежат. Одному три года, второму семь. Тройка, семёрка, туз. «Роялфлеш».

– Ты в покер играл вообще когда-нибудь? – усмехнулся Добровольский. – Или просто «Пиковую даму» в школе читал?

– Нужен мне ваш покер. Просто название красивое.

– Да, звучит заманчиво, – согласился Максим. – Только пять карт должно быть.

– Карт пять, а клинитронов у меня три, – буркнул Кириллов. – И не спорь.

– Не спорю. «Роялфлеш» так «роялфлеш».

Он завязал последний узел на верёвке, удерживающей правую руку, и отошёл, всем видом показывая, что претензий к терминологии больше нет. Кириллов проверил остальные узлы и остался доволен.

– Ладно, дело сделано. Свободны, – сказал он хирургам. – Пойду проверю, ушли терапевты или нет. Если нет – точно им Чехова заряжу между глаз.

– Не то чтобы я в покер много играл, – глядя ему вслед, вздохнул Добровольский. – Приходилось – если особо в подробности не вдаваться. Ия так скажу: «тройка, семёрка, туз» – это вообще не про карты.

– Я Пушкина читал, – посмотрел на него Москалёв. – Вроде суть помню. И если не про карты – про что тогда?

Максим показал рукой на двери, предлагая выйти из реанимационного зала в коридор, там он пояснил:

– Это не про карты. Это про то, как люди с ума сходят. Я подумал, что не стоило Кириллову это объяснять.

– Соглашусь, – кивнул Москалёв. – Мог и обидеться.

– Не в правилах Кириллова обижаться, – возразил Добровольский. – Я его в такой роли ни разу не видел. У него нервная система специфически устроена – как противопехотная мина с надписью «В сторону врага». Он подачи всегда отбивает, причём точно в подающего.

Так было всегда в больнице – практически любой разговор заканчивался обсуждением Кириллова и его манеры общения. Его выпады были точны, язвительны, болезненны, но правдивы. Николай, конечно, понимал, когда лучше промолчать, а когда стоит высказать всё прямо в глаза, но порой внутренний цензор его подводил. Положительным моментом было то, что он никогда не говорил ничего за глаза. Это были прямые и честные столкновения мнений, амбиций, опыта – и побеждать ему помогала прямота. Ему не было равных ни в словарном запасе, ни в эмоциональном накале. Кириллов без каких-либо душевных терзаний и не используя эзопов язык мог вступить в жёсткий диалог хоть с санитаркой, хоть с заведующим стационаром.

Он был требователен ко всем одинаково. Ожоговых хирургов Кириллов мог похвалить за хорошую пластику и поругать за несвоевременность некрэктомии, причём сделать это в одной фразе, стоя посреди операционной со сложенными на груди руками. Дежурных сестёр за нерасторопность мог приложить довольно обидными словами, но они почему-то не испытывали к нему никакого негатива – это были уже тонкие материи должностных взаимоотношений, которые посторонний человек принял бы по неопытности за оскорбление. Когда Николай уходил в отпуск, Добровольский нередко слышал от сестёр и санитарок: «Скорей бы Кириллов уже вернулся, бардака поменьше будет».

«Я не дежурант, – говорил о себе Николай. – Не люблю всей этой текучки приёмного отделения. Приходится, конечно,