Девичья фамилия - Аврора Тамиджо

бабушка до самого конца проявляла здравомыслие и упрямство. Ухаживать за ней было невозможно, потому что она не позволяла кормить себя и поддерживать при ходьбе; если она не могла что-то сделать, то просто не делала это. Донато так много времени проводил, положив голову на матрас Розы, что казалось, будто в кои-то веки он исповедуется, а не принимает исповедь. Фернандо плакал и сквозь зубы проклинал невезение, болезни, смерть и все худшее, что свалилось на его семью с тех пор, как Себастьяно Кваранта ушел на войну.

– Когда кто-то умирает, всегда чувствуешь себя виноватым, – сказал ему Санти однажды утром, наверное, чтобы подбодрить.

– Тебе бы не помешало почувствовать себя виноватым, – ответил Фернандо.

Каждый день Патриция привозила Маринеллу в больницу – попрощаться с бабушкой. А Роза думала, хватит ли ей времени, чтобы научиться любить и младшую внучку: она так и не простила девочке сходство с Санти Маравильей. А пока что она велела Патриции стать наконец-то главой семьи, ведь именно для этого ее растили.

– Помнишь, как тебе доставалось в детстве? Теперь твой черед раздавать пощечины, Патриция. Прямо сейчас, потому что завтра будет уже поздно.

Роза провела последние дни, раздавая советы и прощаясь со всеми, словно готовилась отправиться в путешествие. Только для Лавинии у нее, казалось, ничего не было припасено. Может, она уже все ей рассказала, может, больше не нуждалась в ее компании, раз уж та выяснила насчет Себастьяно Кваранты. Но на самом деле мамушка приберегла для внучки главное.

Она всегда просила, чтобы Лавиния оставалась в ее палате на ночь. Пусть это и означало, что ни одной не удастся отдохнуть как следует, – обе ощущали затишье перед бурей, когда ветер жалит током и венецианские жалюзи стучат по подоконнику.

По словам врачей, сердце Розы уже несколько дней билось слишком быстро. Однажды днем она пожаловалась на боль в левой руке, и за ней стали наблюдать пристальнее. Старушка, которая лежала с ней в одной палате, умерла два месяца назад, и на ее место никого не положили, поэтому Лавиния и Роза проводили ночи вдвоем. В тот мартовский вечер Роза жаловалась, что врачи нарочно закрыли окна, чтобы не давать ей дышать свежим воздухом – пусть поскорее умрет и освободит койку. И так измучила Лавинию своими жалобами, что та в конце концов открыла окна.

– Смотри, как холодно, бабушка.

– Просто оставь их открытыми.

Только теперь Роза заснула, аккуратно укутанная в одеяло. Лавиния выключила свет и в темноте нащупала свое привычное кресло, где и примостилась под старым клетчатым одеялом, найденным в непонятно каком углу больницы.

Этой ночью пришел Себастьяно Кваранта.

Сквозь узкие окна врывался ледяной ветер, пахнущий горами. Странный свет освещал палату – окна были открыты, а потрепанные занавески сдвинуты в сторону. В центре неба, почти полностью скрытая облаками, висела яркая луна. Острый луч указывал прямо на Лавинию – маяк в темноте, который не давал задремать. Она закрыла глаза. И снова открыла их. Рядом с ней стоял мужчина. Черные волосы с проседью. Костюм из темной ткани в светлую полоску и блестящие туфли. Глаза как у ее сестры Патриции, улыбка как у дяди Фернандо, когда тот еще умел улыбаться. Себастьяно Кваранта собственной персоной.

– Не уступишь мне место?

Лавиния уступила ему кресло, как сделала бы для деда, если бы тот был жив. Он поблагодарил ее, как благодарят почтительную внучку.

– Ты похожа на свою бабушку в молодости. Точь-в-точь она.

Роза проснулась.

– С ума сойти можно, она хочет быть похожей на Вирну Лизи, а ты ей говоришь, что она похожа на меня.

– Вирна Лизи – это актриса, – добавила Лавиния.

– Да хоть кто. Как по мне, ты похожа на свою бабушку. – Он сел. Его длинные ноги доставали до края кровати. – Ты искала меня в Сан-Квирино. Для такого поступка нужна храбрость.

– Если бы не Лавиния… – Роза улыбнулась.

Но потом пальцы Себастьяно Кваранты переплелись с ее пальцами, и теперь бабушка смотрела только на него. Себастьяно уперся лбом в костяшки жены и просидел так, держа ее за руки, бесконечно долго. В полутьме шеи Лавинии коснулось дуновение ветра. Но это был не тот холодный воздух, что прежде, и дуло не из окна. Теплый северо-восточный бриз уносил облака, кислотного оттенка луну, пиканье приборов, к которым была подключена Роза, прошедшие годы, стены и дома, все заботы.

– Ты простил меня, Бастьяно?

Мамушка Роза произнесла свои последние слова.

И Себастьяно Кваранта забрал ее.

17

Синьора Каролина

К 1975 году лавку все еще не продали, и Патриция, которая уже много лет вела домашние счета, обнаружила, что отец не наскребает и восьмидесяти тысяч лир в месяц.

– Мне кажется, он тратит деньги в другом месте, – сказала Лавиния, когда они впервые заговорили об этом после смерти бабушки Розы, и уже тогда она была уверена в своей догадке.

– Так или не так, а нам с тобой придется заняться делом.

Лавиния нашла работу в кинотеатре «Фьямма», где ее знали с детства. Ее взяли с радостью, потому что старшая сестра Джованны, ее подруги по ораторию, была одноклассницей жены директора кинотеатра Франко Баратто и никто не подходил для работы в кинотеатре лучше, чем Лавиния Маравилья. Она знала все фильмы, которые выходили на большой экран, и узнавала, какие из них будут показывать в кинотеатре, еще до того, как появлялись афиши. Иногда ей даже казалось, что это и не работа вовсе: ей платят за то, что она смотрит фильм столько раз, сколько захочет. Лавиния работала шесть дней в неделю и зарабатывала сто двадцать тысяч лир в месяц.

Патриция не рассказывала дядям, как сильно отстала от учебной программы в университете, потому что не хотела их разочаровывать, а может, была уверена, что рано или поздно вернется к занятиям. Но пока что она устроилась секретаршей к нотариусу Гаравалье, контора которого находилась на улице Кавура; за то, что она отвечала на звонки и разбирала документы, ей платили пятьдесят тысяч лир в неделю. Кроме того, четыре вечера из семи Патриция проводила в баре на перекрестке улиц Серрадифалько и Аверсы, где Козимо Пассалаква поручал ей закрывать кассу и вести бухгалтерию за двадцать тысяч лир в неделю. А еще он угощал ее ужином и каждый вечер подвозил домой. Последнее не входило в договор, но Патриция нравилась Козимо, и ему казалось, что покатать ее несколько минут на «Веспе» перед тем, как распрощаться, – неплохой компромисс на то время, пока он набирается смелости пригласить ее на свидание. Козимо было едва за тридцать, но выглядел он лет на десять старше. Он уже начал лысеть, и остатки волос на его голове образовывали букву М; он отпустил длинную бороду и носил мешковатые джинсы с рубашкой в вертикальную полоску. Он слушал Де Грегори, но больше любил Гуччини[34], читал газету L'Unità[35], голосовал за коммунистов, а по утрам в воскресенье, вместо того чтобы идти в церковь, открывал бар для встреч товарищей по партии. На этих встречах он легко раздражался, что шло вразрез с его обычным добродушием; казалось, в политических спорах он выпускает пар и забывает о своих невзгодах: о том, что потерял обоих родителей, когда ему еще не исполнилось двадцати пяти; о том, что его отец на смертном одре не сомневался, что Козимо всю жизнь будет барменом; о том, что заурядная внешность делает его невидимкой для женщин. Другой на его месте только и делал бы, что копался в себе и жаловался на несправедливость, но Козимо предпочитал в свободное от работы время сетовать на социальное неравенство и диктатуру капитала. Ему достаточно было провести воскресное утро в бурных дискуссиях с товарищами по партии и немного поругаться на новости по телевизору, чтобы снова вести себя вежливо и обходительно с посетителями бара и со всем человечеством. В конце концов, политика, как он всегда говорил, должна улучшать жизнь человека; похоже, что в его случае так и было.

Поначалу Патриция стала приходить по воскресеньям, чтобы помогать ему разносить напитки и еду товарищам из партячейки, только ради еженедельной прибавки к зарплате