Суровые дни - Клыч Мамедович Кулиев

— Алты! Овез! Быстро на коней! Разузнайте, в чем дело!

Весть о пленении Адна-сердара не очень-то огорчила аккалинцев. Так тебе и надо, думали многие, это тебя за спесь аллах наказал, за пренебрежение к народной беде. Аннатувак, морщась, сказал Илли-хану:

— Перестань кричать! Криком не поможешь… Скажи, зачем вас понесло в Хаджи-Говшан на ночь глядя?

Илли-хан вырвал у него из рук повод.

— От в-в-вас, ёмутов, б-б-больше и ждать н-н-нечего! Н-н-небо ближе, ч-ч-чем вы!

— Постой, Илли-хан! — протиснулся к нему Перман. — Я такой же гоклен, как и ты…

— Ты н-н-не гоклен! — крикнул Илли-хан и стегнул коня. Толпа поспешно расступилась.

— Езжай, харам-заде![78]— сказал кто-то ему вслед. — Может, и ты в руки кизылбашей попадешь!

— Скатертью дорога, проклятье твоему отцу! — добавил другой.

Хотя сердар Аннатувак не очень сожалел о пленении Адна-сердара, его тем не менее сильно обеспокоило то, что где-то поблизости рыскают сарбазы. Он и раньше предполагал, что, предложив решить дело мирным путем, хаким все же не станет терять времени. Поэтому, сообразуясь со своим давним военным опытом, он во многих местах между Астрабадом и Ак-Кала поставил сметливых парней с наказом крепко смотреть по сторонам и в случае чего поднять тревогу. Однако в восточной стороне, до самого Куммет-Хауза, никто не наблюдал, — Аннатувак решил, что там нет ни мостов через реку, ни достаточно широкой лощины для прохода большого числа воинов. Вероятно, сарбазы воспользовались его оплошностью. А может быть, они поступили по-иному. Во всяком случае ясно было одно: переход регулярных войск через Гурген означал, что сабли обнажены. И значит…

Развиднелось как-то очень быстро и незаметно. Воздух был неподвижен и душен не по-осеннему.

Аннатувак расчесал пальцами рыжую бороду, обвел взглядом толпу. Собрались, вероятно, все, кто ночевал в крепости и около нее. Люди молчали, и в этом молчании было что-то зловещее, как в недобром затишье перед грозой.

От толпы отделился маленький старичок, совершенно беззубый, с длинной белоснежной бородой.

— Народ ждет ясного слова, сердар! — крикнул он,

подняв руку. — Чем кончился ваш совет?

Его поддержали:

— Сколько можно совещаться! Люди извелись, ожидая решения!

— Если ничего не выходит, скажи! Все будем думать!

— Верно говоришь, Курбан-ага! Народом решим!..

Сердар Аннатувак поднял руку, призывая к молчанию.

— Вот и решайте! — сказал он, когда крикуны успокоились. — Слово за вами!

Толпа загудела. Белобородый старичок подошел ближе к сердару и, глядя ему прямо в глаза — снизу вверх, — сказал:

— Сердар! Если слово за нами, то скажу его я! И слово будет такое: сломать мост через реку и дать кизылбашам шиш вместо лошадей! Пусть идут на нас, если смелости хватит!

Он повернулся к толпе, поднял вверх маленькие сухие руки:

— Так я сказал, люди, или не так?..

— Верно! — закричали со всех сторон. — Правильно!

— Молодец, Курбан-ага!

— Спасибо за доброе слово!

— Ломайте мост!

— Не давать им лошадей!

— Ломайте мост!

Сердар Аннатувак помолчал, словно ждал еще какого-то иного решения. Но люди были единодушны в своем порыве. Он тяжело вздохнул и взмахнул рукой в сторону моста:

— Идите, ломайте!

Толпа с шумом и воем ринулась к мосту.

— Берите лопаты!

— Топоры несите!

— Жгите его огнем! Пусть от него и следа не остается!

— Ломайте!

Казалось, не на мост, а на ненавистного врага двинулось бурлящее человеческое море. Время разговоров кончилось — пора было действовать.

Махтумкули положил руку на плечо Аннатувака, стоявшего в тяжелом раздумье с опущенной головой.

— Не думайте о плохом, сердар. Вы поступили правильно.

Сердар не шелохнулся, но лицо его просветлело.

Весть о разрушении моста у Ак-Кала, переходя из уст в уста, из аула в аул, уже до полудня дошла до Куммет-Хауза. Ее передавали люди друг другу, ее несли специально посланные Аннатуваком гонцы. Они передавали слова сердара: «Каждый, кто считает себя мужчиной, пусть перевозит своих детей и имущество к Соны-Дагу. К вечеру всем собраться в Ак-Кала!»

Слова имели предельно ясный смысл: враг приближается, родная земля требует защиты у своих сыновей. Вздыхая и проклиная судьбу, люди разбирали кибитки, увязывали вьюки. Легко сказать о переселении, но попробуй оставить обжитые места! Все вокруг приобрело особый смысл, особую цену. Даже сухие арыки, даже по-осеннему лысые, неприветливые курганы стали такими дорогими, что, казалось, покинуть их почти все равно, что распрощаться с жизнью. Но покидать было нужно, иного выхода не оставалось.

Отослав Пермана в Хаджи-Говшан, старый поэт сидел в кепбе сердара Аннатувака и старался сосредоточиться на стихах, тех самых, что родились минувшей ночью. Очень мешала раздраженная, суетливая перекличка женщин, и Махтумкули досадливо морщился, с трудом ловя ускользающую строку.

— Махтумкули-ага, вас ждут! — вбежал запыхавшийся Джума.

— Кто ждет, сынок?

— Сердар-ага и другие!

— Где?

— У моста! Весь народ там собрался!

Махтумкули взял листок с переписанными набело стихами, протянул Джуме:

— Сохрани.

Он аккуратно сложил бумагу и письменные принадлежности в маленькую торбочку, положил ее в хурджун, накинул халат.

Обе кибитки сердара Аннатувака были уже разобраны, женщины и дети увязывали вьюки, подбирали остатки домашнего скарба. Увидев вышедшего из мазанки Махтумкули, они на минуту прервали работу, но времени для разговоров не оставалось, и снова зазвучали торопливые голоса, заметались фигуры в длинных, до земли, платьях.

У моста собрались жители не только Ак-Кала, но и окрестных сел. Людей было столько, что, казалось, ступить некуда. Однако Махтумкули шел свободно — ему быстро уступали дорогу. Сердар Аннатувак поздоровался, сказал:

— Народ ждет вас, Махтумкули-ага!

И отступил в сторону.

Никогда еще за свою долгую жизнь Махтумкули не приходилось говорить перед такой массой людей. Он испытывал необычную робость и смущение, и в то же время ему очень хотелось поговорить с народом, раскрыть ему душу. Стоя на возвышении, он собирался с мыслями. Молчали и люди, ожидая, что скажет поэт.

Махтумкули медленно поднял голову, и голос его, казалось бы тихий, властным зовом суриая долетел до самых задних рядов:

Нет больше равновесья на земле..

Какие судьбы смотрят в наши лица!

Клокочет мысль, как кипяток в котле:

Не тронь ее, она должна пролиться!

Толпа сдержанно зашумела, и шум походил на грозный рокот моря перед бурей. Голос старого поэта стал тверже и громче:

За Соны-Даг врага! И племена

Покроют славой наши имена.

Туркмены, в битву! Чтобы вся страна

Не плакала над нами, как вдовица!

Мы не напрасно кровь свою прольем:

За наши семьи, за родимый дом.

Друзья, мы все когда-нибудь умрем,—

Настало время смерти не страшиться.