Аристотель и Данте открывают тайны Вселенной - Бенджамин Алире Саэнс

я уступил отцу и целый год был бойскаутом. Мне все ужасно не понравилось – за исключением того, что нас научили оказывать первую помощь. Нет, разумеется, дышать ртом кому-то в рот – занятие не из приятных, я от него впадал в ступор. Однако сама мысль, что я могу заставить чье-то сердце забиться вновь, меня восхищала, пускай я и не до конца понимал, как это происходит.

И вот, получив нашивку спасателя, я ушел из бойскаутов, а дома отдал ее отцу.

– Потом будешь жалеть, что бросил. – Больше он не сказал ни слова.

Да не попаду я в тюрьму – хотелось мне ответить, но я просто огрызнулся:

– Если отправишь обратно, клянусь, начну курить траву.

Отец как-то странно на меня посмотрел.

– Твоя жизнь, – сказал он.

Как будто это правда.

Еще одна особенность моего отца: он никогда не читал мне нотаций. Настоящих нотаций. И это меня раздражало. Он никогда не злился, и характер у него не был скверным. Просто разговаривал он короткими предложениями вроде: «Твоя жизнь». Или: «Попробуй». Или: «Уверен, что хочешь?» И почему он не мог нормально со мной поговорить? Как я должен был понять его, если он не подпускал меня близко? Меня это ужасно бесило.

Нет, у меня все было нормально. В школе были друзья. Какие-никакие. Конечно, особо популярен я не был, но это и не удивительно. Быть популярным значит убеждать других, что ты веселый и интересный, а притворщик из меня был неважный.

Я общался с одними ребятами – братьями Гомес, но потом они переехали. Были еще две девчонки – Джина Наварро и Сьюзи Бирд, – которые на досуге любили надо мной поиздеваться.

Девчонки. Они мне тоже казались таинственными. Вокруг хватало тайн.

Но, пожалуй, все было не так уж плохо. Может, я не был всеобщим любимцем, но и козлом отпущения тоже.

Я умел драться. Так что все потихоньку от меня отстали.

Я почти превратился в невидимку. И мне это нравилось.

Но потом появился Данте.

Пять

После четвертого урока плавания Данте пригласил меня к себе. Он жил меньше чем в квартале от бассейна, в старом доме напротив парка.

Там он представил меня своему отцу, преподавателю английского и литературы. Никогда прежде мне не доводилось встречать мексиканца, который преподавал бы английский. Я даже не знал, что такие существуют.

Он вовсе не был похож на учителя: молодой, симпатичный, дружелюбный, а в глубине души, казалось, по-прежнему ребенок. Он любил жизнь во всех ее проявлениях и сильно отличался от моего отца, который всегда держался от мира на расстоянии. В моем отце жила тьма, которую я не мог понять, а в отце Данте ее не было. Даже его темные глаза словно источали свет.

В день нашего знакомства на нем были джинсы и футболка; он сидел в кожаном кресле в своем кабинете и читал книгу. Я еще никогда не видел, чтобы у кого-то дома был настоящий кабинет.

Данте подошел к отцу и поцеловал его в щеку.

Я бы так никогда не сделал. Никогда в жизни.

– Ты сегодня не брился, пап.

– Лето же, – ответил тот.

– И это значит, что тебе не надо работать.

– Это значит, что я должен закончить свою книгу.

– Писать книгу – это не работа.

В ответ отец Данте расхохотался.

– Тебе еще предстоит узнать, что такое работа.

– Ну лето же, пап. Сейчас я о работе слышать не хочу.

– Ты никогда не хочешь о ней слышать.

Данте понял, к чему идет разговор, и резко сменил тему.

– Ты теперь отращиваешь бороду?

– Нет, – засмеялся его отец. – Для бороды слишком жарко. Да и мама твоя перестанет меня целовать, если я перестану бриться.

– Ого, а она строгая.

– Ага.

– И как ты будешь жить без ее поцелуев?

Отец Данте ухмыльнулся и посмотрел на меня.

– И как ты его терпишь? Ты же Ари, да?

– Да, сэр.

Мне было не по себе. Странно знакомиться с чьими-то родителями. Те, с кем я встречался раньше, не горели желанием со мной разговаривать.

Отец Данте поднялся с кресла и отложил книгу. Потом подошел ко мне и пожал мне руку.

– Я Сэм, – сказал он. – Сэм Кинтана.

– Приятно познакомиться, мистер Кинтана.

Я сто раз слышал фразу «Приятно познакомиться». Когда ее произнес Данте, она звучала искренне, но в моем исполнении – как-то глупо и банально. Мне захотелось куда-нибудь спрятаться.

– Можешь называть меня Сэмом, – сказал мистер Кинтана.

– Не могу. – Боже, как мне хотелось спрятаться.

Он кивнул.

– Это очень мило. И уважительно.

Мой отец никогда бы не сказал «мило».

Мистер Кинтана выразительно взглянул на Данте.

– Смотри, какой вежливый молодой человек. Тебе есть чему у него поучиться, Данте.

– То есть ты хочешь, чтобы я называл тебя мистером Кинтаной?

Они оба едва сдерживали смех. Затем мистер Кинтана вновь повернулся ко мне.

– Как плавание?

– Данте – хороший учитель, – сказал я.

– Данте много в чем хорош. Но вот с уборкой комнаты у него не очень. Она в его голове слишком связана со словом «работа».

Данте стрельнул в него взглядом.

– Это намек?

– А ты быстро соображаешь, Данте. Весь в маму.

– Не умничай, пап.

– Что ты там сказал?

– Это что, по-твоему, обидное слово?

– Дело не в слове, а в твоем тоне.

Закатив глаза, Данте уселся в кресло отца и снял кроссовки.

– Не устраивайся тут. Этажом выше, – мистер Кинтана ткнул пальцем в потолок, – свинарник с твоим именем на двери.

Слушая их, я не мог не улыбнуться: они так хорошо ладили друг с другом, так легко и сердечно общались, будто любовь между отцом и сыном – нечто совсем простое и естественное. С мамой у меня порой так бывало – просто и естественно. Порой. А вот с отцом – нет. Интересно, думал я, каково это: прийти к отцу и поцеловать его в щеку?..

Мы поднялись на второй этаж, и Данте показал мне свою комнату. Комната была большая и светлая, с высоким потолком, деревянным полом и кучей окон. Бардак тут царил знатный: весь пол в одежде, повсюду книги, старые альбомы, исписанные блокноты и полароидные снимки; тут – пара фотоаппаратов и гитара без струн, там – нотные листы и пробковая доска, увешанная заметками и фотографиями.

Данте включил музыку. У него был виниловый проигрыватель. Настоящий проигрыватель из шестидесятых.

– Это мамин, – объяснил он. – Она хотела его выбросить, представляешь?

Потом поставил Abbey Road[9], свой любимый альбом.

– Винил, – сказал Данте. – Настоящий винил, а не эта кассетная дрянь.

– Что