Живет на селе человек... - Анатолий Николаевич Порохняков

На центральный ток с каждым днем хлеба прибывало все больше и больше. Пришли помогать сортировать зерно животноводы, работники бухгалтерии, подсобных предприятий артели. Фуражир Семен Кишкин и ветфельдшер Луганков помогали грузить автомашины, засыпали в сортировки зерно. Кишкин взял деревянную лопату и стал неумело орудовать ею.

— Век живи, век учись, — сказал, подходя, Гришин.

Взяв у Семена лопату, начал показывать, как нужно бросать зерно веером, чтобы лучше просыхало на ветру.

— Вы меня простите, Сергей Петрович! — неожиданно заговорил Кишкин.

Гришин удивленно остановился.

— Зол на вас был, что убрали из кладовой и послали фуражиром, вот и молол тогда про вас Нефедову всякую чепуху. А когда жену устроили в ясли и дочку направили учиться в институт, замучила меня совесть, покоя не нахожу…

Сергей Петрович вынул из кармана платок. Вытер лицо. Потом посмотрел на восток. Отсюда хорошо было видно проселочную дорогу, по которой мчались машины с зерном. Впереди летел самосвал, из кабины развевался красный флажок ударника жатвы.

— Красиво, правда? — заметил Луганков.

— По всему видно, что шофер молодец.

— Это Антон Васильевич, — тепло проговорил Гришин.

— Нефедов? — удивился Луганков.

— Да, товарищ Нефедов, — подтвердил секретарь парткома.

ЕГОРЫЧ

В последний день пребывания в Приуральске я зашел к своему старому приятелю Ивану Петровичу Рябову, заведующему районо. Открывая массивную, обитую дерматином дверь его кабинета, я увидел необычную картину: за столом взволнованный мужчина в пенсне, перед ним — горько плачущий мальчуган лет семи-восьми. Мальчик тер кулаками глаза, забыв, что платок перед ним на столе. Упрямо звенел его голос:

— Не поеду. Сказал, не поеду…

Иван Петрович, увидев меня, кивнул и, обращаясь к малышу, сказал:

— Ну, хорошо, хорошо, вернешься в свою Васильевку.

Тот сразу перестал плакать и, на ходу бросив: «Спасибо, дяденька», выскочил из кабинета.

— Правонарушитель? — удивился я.

— Да нет…

Иван Петрович рассказал мне о судьбе деревенского парнишки. Год назад тот остался круглым сиротой. Его взяли к себе соседи. У них, он и жил до последнего дня. Районный отдел народного образования решил устроить мальчугана в новый интернат. Вместе с классным руководителем его вызвали в Приуральск. Рябов сам пошел показывать интернат. Все там радовало, привлекало парнишку. Но как только предложат остаться — сразу отпор. Твердит одно и то же: «Не брошу отца. Он у меня хороший».

Засунув руки в карманы, Иван Петрович прошелся по ковровой дорожке. Остановился, недоуменно произнес:

— Никак не пойму, чем привязал мальчишку новый отец. Ни образования, ни педагогических навыков…

Что я мог сказать?

А на другой день, в канун Нового года, судьба забросила меня как раз в Васильевку — большое, старое село. Когда-то, лет восемь назад, мне привелось бывать в нем. Село за это время изменилось, помолодело. Исчезли ветхие, покосившиеся избенки. Появились новые улицы. За околицей прошла высоковольтная линия.

Густые сумерки опустились на землю. В домах вспыхнул свет. Часто хлопали калитки. Разносились звонкие голоса. Возле клуба разливалась гармонь. На ее зов со всех сторон тянулись девчата и ребята. Оживленно было и возле дежурного магазина. То и дело грохала увесистая гиря на двери. На крыльцо выходили люди с корзинками, свертками. Вот слышен ворчливый голос женщины:

— Разоришь ты меня, Егорыч!

Мужчина захохотал громко, раскатисто. Потом взвалил на плечи объемистую сумку, из которой, словно сычи, выглядывали горлышки бутылок, весело сказал:

— Сколько бы ни старался, разорить тебя, Авдотья Наумовна, просто-напросто невозможно! Жизни моей не хватит.

Егорыч! Неужели тот самый Егорыч? Я догнал мужчину, заглянул в лицо. На меня уставились озорные, навыкате глаза. Нет, это не тот Егорыч. Я медленно шел по улице, вспоминая свой прошлый приезд сюда и неудачное знакомство с Николаем Егоровичем, или просто Егорычем, человеком суровым, крутого нрава.

Случилось это прохладным утром ранней весны. У черного бугра стоял тракторный вагончик. Неподалеку от него возле колесного трактора, оживленно разговаривая, смеялись два парня. Я подошел к вагончику. Неожиданно дверь с шумом распахнулась, и на пороге показался высокий, сутуловатый мужчина в промасленном ватнике. Скуластое лицо, лохматые насупленные брови, плотно сжатые губы, злые глаза — ясно было, что он сильно чем-то рассержен. Следом выкатилась на коротких ногах грузная, седоволосая повариха — тетя Поля.

— Егорыч, ради бога, не тронь Алешку! — кричала женщина, хватая его за рукав.

Но Егорыч, прикусив губы, не обращал на нее внимания. Я стоял в недоумении, не зная, что предпринять. А Егорыч уже размахивал руками над головой стройного парня в кожаной фуражке. До меня доносились обрывки фраз: «Бракоделы несчастные»… «Я научу вас…» В общем Егорыч сулил ребятам показать, где раки зимуют, если они и впредь будут на пашне выводить какие-то недозволенные «балалайки».

Увидев меня, тетя Поля смутилась и сокрушенно сказала:

— Страсть какой злой.

Вытирая фартуком красное потное лицо, тетя Поля продолжала жаловаться на Егорыча. По ее мнению, не только в бригаде, но и во всем колхозе верховодит тракторист Мохов. Его боятся и бригадир, и сам председатель. Буквально со слезами на глазах повариха рассказала, как Егорыч «опозорил» ее дочь Ксюшу перед своим же сыном Алешей. Пришла Ксюша в бригаду, разговорилась с Алешей. И вдруг подходит Егорыч и говорит: «Нечего любовь на пашне разводить. Ступай, девка, к своим цыплятам, они без тебя, поди, дохнут…»

— Поговорить-то молодым не дает… — Тут тетя Поля даже заплакала, посылая тысячу проклятий на голову Егорыча.

…Загудел трактор. Алексей с прицепщиком постепенно скрылись за Черным бугром. В вагончик зашел Мохов, вынул кисет, закурил. Тетя Поля опять было накинулась на Егорыча: за что он прогнал Алексея в поле и даже не дал ему позавтракать? Но тот резко оборвал:

— Перестань тараторить, балаболка.

«С норовом мужик», — подумал я и захотелось мне потолковать с ним, понять, что за человек. Я незаметно мигнул тете Поле, чтоб оставила нас. Она только махнула рукой: дескать, ничего не выйдет. Но тут же вышла, плотно закрыв дверь. Повариха была права: беседа с Моховым не получилась. На вопросы он отвечал неохотно, одним-двумя словами.

На другой день в правлении колхоза я узнал, что Мохов лучший тракторист. Интересно! Я решил все-таки еще поговорить с ним и, если удастся, написать статью. И снова ничего не вышло! Мне даже показалось, что еще один вопрос — и Егорыч откроет дверь вагончика со словами: «Иди-ка ты, парень, знаешь куда…»

Было обидно за человека: передовой механизатор — и такой тяжелый характер. И я невольно думал: наверно, не сладко тем, кто живет с ним…

Теперь я шел по широкой