Не самый удачный день - Евгений Евгеньевич Чернов

Ничего особенного Гордей Васильевич не посоветовал. Сказал: можно поступить и так и этак, главное — как настроишь себя. Если рассчитывать лишь на несколько лет Севера, то все время будешь чувствовать себя временным и вся жизненная суть сведется к рублю, а это для человека самое опасное. Коли ехать, так надо всерьез, чтобы какой-нибудь добрый след после себя оставить. Годы нужны. Сейчас к себе, к настоящему своему положению в обществе — чтобы довольным быть этим положением — человек долго идет. Карабкается будь здоров!

— А ты еще здесь, в родных условиях, не проявил себя как следует, — сказал тогда Гордей Васильевич. — Дела своего толком не знаешь.

Никита подумал над ответом и твердо возразил:

— Знаю!

— Да ла-адно тебе-е, — добродушно ответил Гордей Васильевич.

Что-то было в его тоне, что не дало возможности спорить дальше. Никита вдруг ощутил, какая между ними огромная разница, И не только в возрасте, а в жизненной цепкости, что ли? В умении выжить и победить? Пятерых на ноги ставить — это что-то значит, тут с одним-то не знаешь, что делать.

Сидели они на высокой открытой веранде. Столетние дубы окружали дом, и ветер гудел, не умолкая, в их кронах. Когда в разговоре случалась пауза. Никита и Гордей Васильевич слушали этот неумолчный мощный шелест над головой. И чувствовали они, как образуется между ними невидимая, но удивительно прочная связь.

На Север Никита не поехал. Возбужденные северным коэффициентом чувства его снова вошли в нормальное русло. Он решил заняться устройством домашних дел. Недолго раздумывая, объединился с товарищем по дому, тоже шофером, и несколько лет они держали ульи: у товарища был большой опыт по пчеловодству.

Выгодное занятие! Правда, хлопотливое, постороннему человеку невозможно даже вообразить. Они нанимали машины, перевозили пчелиные домики по гречишным полям, договаривались с местными властями, подыскивали сторожа…

А ведь была еще основная работа — тяжелые рейсы, ремонты. Да и неурядицы домашние нервы мотали.

Короче говоря, после четырех лет такой спрессованной по времени жизни, беготни и переживаний у Никиты стали постоянно чесаться живот и поясница. Пришлось даже обратиться к врачу. Врач сказала: это на нервной почве. И прописала уколы.

Терять здоровье Никите не хотелось: еще жить да жить, Кольку на ноги ставить. И он прикрыл медовое доходное дело. Накопленных денег хватило на машину и гараж.

Второй раз он приходил к Гордею Васильевичу с Верой, когда сносили их барак. Гордей Васильевич уже тогда имел крепкое влияние в парткоме, и они рассчитывали заручиться его поддержкой, чтобы получить новую квартиру не в отдаленном микрорайоне, а поближе к работе.

Гордей Васильевич встретил их как близкую родню, все семейство собрал за столом, пили чай с яблочным повидлом, и средний сын в заключение исполнил на баяне русскую народную песню «Из-за острова на стрежень».

Никита смотрел, как пляшут по кнопкам пальцы паренька, которые почему-то кажутся длиннее, чем есть на самом деле, и вдруг с грустью подумал: «Вот ведь баян, а не пианино, пианино здесь негде поставить». И почувствовал необычную для себя нежность к хозяину дома, ко всему его семейству.

Гордей Васильевич тогда ничего не обещал, но сказал, что разведает обстановку в райисполкоме.

Помог ли Гордей Васильевич, или просто так решили выше — осталось тайной. Но квартиру Никита получил в хорошем месте, лучшего и не надо.

С тех пор близких контактов между Никитой и Гордеем Васильевичем не было, но Никита постоянно ощущал с ним молчаливую взаимосвязь.

6

Как большинство разведенных, Никита полагал: развод — дело личное, посторонних глаз немного, а значит, и никаких лишних разговоров быть не должно. Но по разным мелким фактам он убеждался, что на самом деле все получается как раз наоборот.

Об этом он и думал, перекуривая на скамейке в специально отведенном месте, перед бочкой с водой. Возвратился из рейса, поставил машину и сейчас, устало моргая, прислушиваясь к легкому покалыванию в спине, добродушно поглядывал на окружающую суету. Хорошо бы полежать часок-другой. Но домой его не очень-то тянуло. Без хозяйки жилье было немилым, даже более того — враждебным.

И куда они подевались: молодые и перестарки, с длинными ресницами и большими глазами? Ходят по улице табунами, зыркают по сторонам смелыми взглядами, но не подходить же к ним просто так, ни с того ни с сего?

День был пасмурный, но не давил свинцовой напряженностью, можно было вздохнуть полной грудью. Мимо проходили ребята из гаража, и когда замечали Никиту, лица их сразу становились деловыми, словно они сегодня завершали пятилетку. Никита понимал: так они выражают сочувствие ему.

Несколько раз прошла диспетчер Зоя, тридцатилетняя женщина, незамужняя и бойкая. Ее любила помянуть мужская компания, когда подходило к середине пресловутое «с устатку». Наверное, за дело, потому что у Никиты создалось такое впечатление — Зоя живет «на всю катушку».

Сейчас шажки ее были осторожны, и каждый раз она читала какую-то ведомость.

«Ну, зарядила… — подумал Никита, в очередной раз провожая взглядом ее крепкую высокую фигуру, обтянутую тонким оранжевым платьем. — Не иначе, с какой-то целью ходит».

Никите раньше казалось, что разговоры про Зоины увлечения он пропускал мимо ушей. Но нет, оказывается, вспомнилось.

А когда она опять прошла мимо, Никита сказал:

— Чего ходишь, посиди немного, отдохни.

— Спасибо, Никита Григорьевич! — с готовностью ответила Зоя, присаживаясь рядом.

И хотя длинная скамейка была свободна, Никита немного подвинулся, как бы уступая ей место.

— Жизнь плывет и колышется? — спросил он.

— Гребем не спеша, а вы как?

— По-всякому, Зоя.

— Дай-то бог.

Помолчали.

— Все, может быть, к лучшему, — сказал неожиданно Никита.

— Все может быть, — откликнулась она.

«Между прочим, из таких, как Зоя, хорошие жены выходят. Обожглись на молоке, на воду дуют. Эти умеют ценить блага, перепадающие им в жизни. Вон ведь — лицо веселое, а под улыбкой грусть проглядывает. Сразу видно, тянется к настоящей жизни».

И тут Никите показалось, будто Зоя двинула вперед грудью, словно подала тайный знак. Он проглотил слюну и посмотрел на ее пальцы, которые придерживали на коленях тонкое оранжевое платье.

— Зоя, ты чем занимаешься после работы?

Она потупилась:

— Вы так неожиданно спросили, Никита Григорьевич, что даже не знаю, как ответить. Ну, смотрю телевизор, хожу в кино… Книжки читаю, выписываю две газеты. Одинокая