Ничего, кроме нас - Дуглас Кеннеди

загрустил. Он явно был огорчен тем, что больше не является частью команды, которая только что одержала такую потрясающую победу. Наверное, приняв решение съехаться со мной, он отказался от чего-то очень важного для себя. Наблюдая, что Боб напряженно ведет разговор со своим бывшим тренером, и ловя на себе косые взгляды тренера, по-прежнему неприязненные, — я для него была гарпией, сманившей его звезду, — я начала осознавать то, что мне до тех пор было трудно понять: все мы — это совокупность сил, тянущих нас в разных направлениях. И мы часто закрываем глаза на какую-нибудь одну сторону своей натуры ради того, чтобы принять что-то новое и, возможно, лучшее, но все же старое часто тянет нас назад, напоминая о другой стороне нас самих, тоже достаточно важной. Возможно ли это — окончательно сбежать из тех мест внутри себя, которые мы уже не хотим видеть частью своего внутреннего ландшафта, но которые — и мы не можем об этом забыть — все равно формируют нас, делая теми, кто мы есть?

Когда кто-то из ребят братства Бета протянул Бобу пиво, я подошла сзади и дотронулась до его плеча.

— Знаешь, я, наверное, зайду кое-куда… хочу заглянуть к Сэму, — шепнула я.

На этих словах бывшие напарники Боба призывно замахали ему руками.

— Круто! Увидимся через час.

И мой парень торопливо зашагал к приятелям.

Заявившись на квартиру к Сэму, я нашла его в обычном язвительном настроении.

— А вот и исполнительница главной роли любимой девушки в фильме «Кнут Рокни, настоящий американец»[61]! — провозгласил он, когда я вошла.

— Тебе бы в «Борщовом поясе»[62] выступать, имел бы успех, — сказала я.

— Да-да, старая антисемитская подколка.

— Я тебя умоляю! У меня, вообще-то, мама еврейка.

— Так евреи — самые большие антисемиты.

— Болтай-болтай, Сэм, — вклинился в разговор Дункан Кендалл, — но берегись, как бы кто не сказал того же о тебе самом. Вряд ли тебе это понравится.

— Сказал утонченный принц Манхэттена.

— Мои предки росли в Йорквилле и Адской кухне[63], — заметил Дункан. — Не совсем территория Эдит Уортон[64].

— Ты, конечно, мальчик из Коллегиата[65], — засмеялся Сэм. — Но это еще не значит, что ты можешь писать художественную прозу.

Я подошла ближе:

— Мне понравился рассказ, который прислал Дункан.

— Но в этом вопросе ты остаешься в меньшинстве, — возразил Сэм.

— Ты и твой Диджей вообще не воспринимаете сюжетную прозу, — заметил Дункан.

— Нет, мы просто вообще не воспринимаем все лживое и напыщенное, — парировал Сэм.

Я видела, что Дункан побелел, но сдерживается, стараясь не показать, как сильно задет.

— Это нехорошо, Сэм, — сказала я.

— Литература никогда не бывает хорошей, — усмехнулся он.

— Когда я опубликую свой первый роман… — начал Дункан дрожащим от обиды и гнева голосом.

— Вероятность этого события так же высока, — вставил Сэм, — как то, что я стану астронавтом.

На этих словах Дункан бросился к двери.

— Ну ты и паршивец, — прошипела я Сэму, выходя следом.

На улице я сразу увидела Дункана. Он расхаживал взад-вперед с сигаретой в руке и разговаривал вслух сам с собой.

Заметив меня, он отмахнулся:

— Я не нуждаюсь в сочувствии. — Он глубоко затянулся и снова зашагал, разбрасывая снег своими туристическими ботинками и зябко кутаясь в тренчкот. — Каждый раз, как я общаюсь с этими ребятами, они меня подначивают. Особенно, конечно, Диджей, которого сегодня, к счастью, нет. У него умерла не то бабушка, не то еще кто-то… Он-то не упускает случая меня унизить.

— А на самом деле он точно так же не уверен в себе, как и все мы.

— С его высокомерием человека белой расы, которое пенится и лезет из него, как взбитые сливки из банки. Прости за плохую метафору. Пива хочешь? Я бы выпил штук пять.

Я взглянула на часы:

— Сейчас мой парень должен подойти.

Дункан попытался скрыть разочарование, но сник. Я быстро приняла решение.

— Знаешь, что я тебе скажу? Мы живем в пяти минутах ходьбы отсюда. Я поднимусь наверх и попрошу ребят, чтобы передали Бобу, что мы пошли домой. А потом можем зайти в «Лавку Майка» и прихватить там пива.

— Давай лучше я поднимусь и сам им скажу, — предложил Дункан.

— Зачем тебе опять во все это влезать? Я быстро.

— Хочу показать этому придурку Сэму, что его подлые подколки меня нисколько не колышут.

Бросив сигарету в снег, Дункан сунул руку в карман, выудил пачку сигарет «Житан» и предложил одну мне:

— Чтобы ты не замерзла, пока я сбегаю наверх.

— О, французские! — Я была впечатлена.

— Стараюсь держать марку Верхнего Вестсайда. Хотя кое-кому они кажутся слишком крепкими — говорят, это все равно что сосать выхлопную трубу… И это еще одна причина, по которой я люблю «Житан».

Улыбнувшись на ходу, Дункан зашел в дом. Он вернулся оттуда меньше чем через минуту и, не успев выйти на улицу, закурил еще одну сигарету.

— Дело сделано, — сказал он. — Посмотрим, найдется ли у Майка на складе «Молсон».

— Сигареты французские, пиво канадское. Да, ты точно парнишка с Манхэттена.

— Парнишка, который спит и видит, как бы поскорее оказаться подальше от этой страны.

— На третьем курсе ты будешь учиться за границей?

— Париж. Сорбонна. Принят на прошлой неделе. А ты?

— Думаю об этом. Все будет зависеть от того, где окажется в аспирантуре Боб, мой парень.

— Все равно он будет в другом месте, даже если ты останешься здесь.

— Другим местом может оказаться Кембридж.

— А… вот оно что. Мне отказали. Как отказали Йель, Браун и Бартмут.

— Это тебя все еще огорчает?

— Да, признаться, огорчает.

Мы подошли к «Лавке Майка» — небольшому универсаму. Узрев на полке две упаковки по шесть бутылок «Молсона», Дункан заулыбался еще шире. Он купил обе, а также еще пару пачек «Житан».

— Майк их держит для меня, — объяснил Дункан. — А поскольку я выкуриваю по две пачки в день…

— Ты настоящий наркоман.

— Без сигареты я не могу ни думать, ни писать.

— А твой плащ… его ты тоже надеваешь, когда пишешь?

— Только когда пытаюсь изображать персонажа из фильмов Жан-Пьера Мельвиля.

— Кто такой Жан-Пьер Мельвиль?

— Величайший режиссер французских гангстерских фильмов всех времен.

— Да кто же его может знать?

— Парижане. И некоторые чудаковатые нью-йоркцы, которые днюют и ночуют в кинотеатрах.

— Дай угадаю, этим ты и занимался в своей растраченной впустую подростковой юности?

— Бинго. Моим родителям это было не по душе. В Коллегиате мне нравилось образование, но все остальное я ненавидел. Надо мной там вечно издевались из-за смешной походки и культурного снобизма. В тринадцать лет я