Проза - Василий Алексеевич Слепцов

— Хлеб да соль!

— Просим милости, — промычали мужики.

Прохожий постоял молча середь избы, утер рукавом бороду и повесил шапку на гвоздь. Мужики ели леща и исподлобья посматривали на прохожего.

— Дальной? — спросила хозяйка.

— Фу, дальной, матушка, дальной, — отдувшись, ответил мужик и, отойдя к сторонке, принялся шарить у себя в кармане.

— А пироги с медом будут? — спросил солдат, обсасывая рыбью голову.

— Ухват вон еще у меня припасен для тебя под печкой.

Солдат засмеялся.

— Это бабье ружье-то? Знаем. Эх, Матвевна!

— Что Матвевна? Я давно Матвевна.

— То-то давно. Давно бы пора тебе понять, дура.

— О, старый шут! Право. Лезь на печку-то скорей.

— Солдат залезет.

— То-то, гляди, сослепу-то еще не попадешь.

— Небось! Солдат попадет, не ошибется.

— Да ну тебя! греховодник! Уйди!

— Эх, Матвевна! сказал бы я тебе такое слово одно… Ну, да делать-то, видно, нечего. С горя хоть трубочки покурить.

Хозяйка что-то не расслушала и пошла в каморку, а мужики стали вылезать из-за стола и напустились на квас. Работница сбирала остатки ужина. Мужики сбились в кучу и, почесываясь, начали промеж себя рассуждать:

— Что ж, спать, что ли?

— Куды эдакую рань?

— А по мне, хошь спать, так в ту же пору.

— Потить лошадей поглядеть.

— Как тебя звать-то, молодая? Акулина, ты мои портянки пуще глазу береги. Слышишь?

— Ладно. Ступайте хушь на двор-то. Теснота.

— А я вот тут, гляди сюда! видишь, вот тут у меня тряпица висит. Чтобы сохранно. Гляди, на тебе спросится.

— Да ну, ладно.

— То-то ладно. Потом судись с вами. Что с тебя взять?

— Не пропадет. Ишь, бархат какой.

— Бархат и есть. Всякому свое мило.

— Всякому, брат, своя сопля солона, — заметил прохожий.

— Известно, солона, — подтвердили мужики и пошли на двор.

Солдат с трубкою остался в избе. Прохожий сидел на лавке и вздыхал.

— Почтенный, ты табак куришь? — спросил солдат у прохожего.

— Нет, не курю; мы к этому не приучены.

— Что ж так?

— Так, что не приучены.

— Напрасно.

— Напрасно ли, нет ли, уж не знаю; а вот на дудке я в стары годы мастер был играть. Это точно.

— В пастухах жил?

— В пастухах.

В это время мужики друг за дружкой входили в избу. Один принес хомут сушить. Кто полез на полати, кто так остался на лавочке посидеть. Пошла зевота.

— Да, пастухи это и у нас тоже на дудке играть здоровы, — сказал один, залезая на полати. — Жилейка это, значит.

— Ну, вот, самая она, — подтвердил прохожий.

— Знаю. Сейчас это лычком навернет, сидит под кустиком, туру, туру. Сс! Ухитрит же его! И то сказать, ведь скука. Ну, а как у вас… жить-то как?

— Что ж жить? Ничего. Как-никак, а жить надо.

— Это что говорить. Все божья воля.

— Да. Хорошо тебе говорить — божья воля, вверх воронкой-то лежишь, — сказал прохожий.

— Что ж, я и всячески скажу. Против бога, брат, ничего не сделаешь. Это ты оставь думать.

— Так-то оно так, — сказал прохожий.

— То-то вот и есть.

Вошла хозяйка.

— Матвевна, — сказал солдат, — что бы тебе догадаться солдату бражки поднести. Ах, недогадлива баба-то у нас!

— Тоже бражки. Ох, ты, вор — красны глаза. Уж выпросит. Акулина, нацеди ему! Что с ним делать? А тебе чего? — спросила она у прохожего.

— А я гляжу, где тут солоница-то у вас? Хлебушка тоже пожевать захотел.

— Вон она, в столе. Да постокась, я тебе, так и быть, уж щец волью. Может, богу за нас помолишься. Человек ты, я вижу, битый.

— Ох, кормилица, дай тебе господи доброго здоровья, — обрадовавшись, сказал мужик и начал распоясываться. — Еще какой битый-то, я тебе скажу.

— О?

— Да ей-богу.

Работница принесла ковшик браги, а хозяйка налила щей и поставила на стол. Прохожий сел. Солдат у стола, глядя в огонь, курил трубку. Хозяйка тоже подсела к столу.

— Ну, куда ж ты ходил, расскажи-ка ты мне, — спросила она у мужика.

— Да в город, матушка, ходил; бумагу выправлял.

— Какую бумагу?

— А бог ее знает. Вот она, бумага-то.

Он вынул из кармана бумагу и спросил солдата:

— Ты, кавалер, грамоте знаешь?

— Малость тоже маракую, — ответил солдат, держа трубку в зубах.

— Прочитай-ка, прочитай-ка, я послушаю, — говорила хозяйка. — А то, нет; постой, постой! Ты водку пьешь? — спросила она у прохожего.

— Как, родимая, не пить. Тоже и мы люди.

— Ну так погоди же, я тебе рюмочку поднесу. Что с тобой делать? Сиди!

Прохожий выпил, сказал: «Благодарим покорно» — и принялся за щи.

Солдат взял бумагу, подержал ее на аршин от глаз, потом посмотрел на огонь, обернул бумагу к свету и начал читать сначала про себя, а потом уж громко:

«Из метрических книг Благовещенской церкви села… Благовещенского видно… видно, что эк-оно… да, эко-но́ми…» Что за шут? Да… «эконо-ми-ческий крестьянин сельца Большая Елань, Анкидин Тимофеев…»

Мужик глядел сбоку в бумагу и вздыхал.

— Анкидин Тимофеев не состоит… Это кто ж такой не состоит? Ты, что ли? — вдруг спросил солдат у прохожего.

— Нет; меня Киндеем звать.

— Ну, так и есть. Анкидин и Киндей — все это одно. Ну-ка, что там еще? «Не состоит в кровном, или духовном родстве, или свойстве с крестьянкою того же сельца Марфою Игнатьевою. На основании…»

— А это что ж такое? — спросил мужик, указывая пальцем на то место в бумаге, где было изображено родословное древо.

— А это, братец ты мой… это… ха-ха-ха! Вот оказия-то! «Егор Иванов родил». Это чудесно! Ноне, брат, мужики рожать зачали. Слышь, Матвевна? Кто ж это Егор Иванов?

— Постой, постой! Это мово дедушку Егор Иванычем звали. Ах, разбойники! На что ж это они его-то потревожили?

— А уж не знаю. Дай срок, почитаем еще; может, дело-то и окажется. «Егор Иванов родил Тимофея Егорова».

— Это батюшку мово, значит, покойника, — со вздохом сказал прохожий. — Ну, собаки! Еще-то что?

— Еще: «Тимофей Егоров родил Анкидина Тимофеева».

— Ну, так. Меня родил. Вот грабители! И меня тут же приписали. Это за мои-то деньги. Ну, грабители! А что, мне за это ничего не будет?

— Ничего. Это так только, форма, значит.

— Да, да. Это чтобы я не убег, значит, опасаются. Ну, так. И какие же, я тебе скажу, собаки! Как липку обобрали! Так и рвут, так и рвут. Шесть целковых, как одна копеечка, эта бумага-то мне стала. И не попахло. А за что?

— А за то, что не ходи пузата, — наставительно сказал солдат и сплюнул в сторону.

— Вот они, три семитки на дорогу остались; а ведь мне, друг ты мой, еще сто двадцать верст до двора. Так-то, — прибавил мужик. — Ну, теперь,