Лемурия - Карл Ганс Штробль

– Так она себя называла, – проскрипел он.

– Кто?

– Она стала такой на Крите. Полгода жила в Самарийском ущелье, у гор Лефка-Ори. Я водил ей овец, и она приносила их в жертву…

– Так какое у слова «эмпуза» значение?

– Такое же… – Иван замялся. – Такое же, как у слова «вурдалак» – в Албании, «упырь» – в Болгарии, «мура» – в Галисии, «брукса» – в Иберии. Древние греки называли их «ламии» или «эмпузы». Все народы всего мира знают об этих тварях.

– А я не знаю всех твоих мудреных слов. Какой в них смысл?

– А смысл такой – есть такие люди, чья жажда настолько сильна, что они приносят в жертву нечистому свою человечность. В подобии жизни они существуют и после того, как сошли во гроб.

Я отпустил его. Я понял достаточно. Меня откармливали в этой мраморной тюрьме для… для вампирши? Мое дряблое, раздутое тело было всего лишь вместилищем крови? Мои кровеносные сосуды должны были расшириться, чтобы из них можно было с легкостью извлечь все соки? Так я, значит, – подношение для вампирши, приходящей каждую ночь и пьющей до полного насыщения! Чем больше я отдаю ей, тем реальнее она становится. Легковесная, как тень на заре, в последние ночи она стала неподъемной ношей, гнетущей и давящей. Ее дыхание, проникающее даже через камень, окутывает меня смрадным саваном разложения. Дыхание, что способно расплавить мрамор… Но, возможно, изменение свойства камня – лишь иллюзия, и я один наблюдаю его. Мой разум отравлен эманациями эмпузы. Мышцы и нервы, мой мозг – все насыщено жгучим ядом разложения.

Осознание правды принесло с собой ледяное спокойствие. Зная о своей болезни и потере контроля, я вновь обрел отвагу. Я не собираюсь отступать, особенно сейчас, когда противник известен. Я твердо намерен сорвать куш в двести тысяч франков – несмотря на жуткое соседство нежити, вопреки всем ужасам этой гробницы.

Стремясь к телесной форме, вампирша должна подчиниться законам физики. Желая вернуться к жизни, она, дура, не понимает, что жизнь можно отобрать и еще раз. Я разорву паутину, сплетенную вокруг меня. Да, паутину, тщательно замаскированный капкан – но я остаюсь в нем добровольно, и каждый заработанный здесь грош окупится сполна. Склеп – это моя тюрьма: ноги путаются в невидимых нитях, а руки, скованные липкими тенетами, прочными, словно струны арфы смерти, при каждом движении наполняют стоячий воздух усыпальницы гармониями распада.

Но мне хватит сил выстоять. Я крепок, тучен, откормлен ее же стараниями! И двести тысяч франков – на расстоянии протянутой руки, ибо сегодня последняя ночь. И уж этой-то ночью я буду так бдителен, как никогда в жизни. Я почти победил!

Слышно, как постепенно засыпает город. Невзирая на осенний холод, я отворил склеп, чтобы тихие отзвуки Парижа сладко нашептывали мне о жизни. Той жизни, в чей водоворот я намерен окунуться с моим новообретенным состоянием в две тысячи франков. В ночных облаках сияют отражения множества огней. Они ярко мигают, перемещаясь взад и вперед в определенном порядке. Это вспышки электрического рекламного щита, обещающего роскошную ванну, театральное представление или увеселительный круиз… Я терпеливо жду.

Около полуночи зеленое свечение в моей тюрьме усиливается. Я смотрю на медную табличку с именем Анны Федоровны Василисской… Но дышу спокойно, как будто сплю… Теперь медная табличка медленно растворяется в зеленом сиянии. Она становится меньше и круглее – превращается во что-то, напоминающее ослиное копыто, – и в зеленом свете то тут, то там проявляются вокруг нее клубы слабого красного тумана. Но вот последний из них исчезает, оставляя зияющую четырехугольную черную дыру в мраморе.

Затем из дыры вырывается легкий ветерок, похожий на дуновение вьюги пасмурным зимним днем. Ветерок сворачивается в клубок, становится плотнее, приобретает форму – и снова кто-то стоит у моей кровати…

Я вижу глаза мадам Василисской, ее крупный нос, ее полные губы – кроваво-красные, с трудом прикрывающие крепкие, белые, заостренные зубы.

Все эти черты уже знакомы мне по тому портрету, продемонстрированному прежде. Она склоняется надо мной, целует меня… Я обхватываю руками ее горло, чувствую, как мои ногти впиваются в ее плоть. Это ощутимая плоть, вовсе не эфемерная. Задыхаясь, вампирша бьется, увязнув во мне, – упирается руками мне в грудь… но я держу ее своими толстыми лапами-окороками и не отпускаю. В какой-то момент мы падаем с кровати, оба катаемся по полу, как сцепившиеся кошки. Все это время я крепко держу ее за горло. Все ее тело сотрясают конвульсии. Эта плоть создана из моей же крови, и она правдоподобна до дрожи! Я вцепляюсь в нее, как гончая, мои зубы таранят ее горло… ее движения делаются слабее… слабее… наконец она больше не может сопротивляться.

Но я хочу быть уверен, что действительно победил. Мой рот наполняется кровью. Ах, да, это всего лишь моя собственная кровь, поэтому пить ее не зазорно – я всего-навсего возвращаю то, что изначально принадлежало мне! Долгое время она лежит совершенно неподвижно. Я встаю. Соленый вкус наполняет мой рот, губы слегка слипаются, руки покрыты кровью, моей собственной кровью – я ее отвоевал! Эмпуза лежит, вытянувшись, на полу и не дышит. Мраморный склеп помрачен, зеленому излучению конец. Я просидел всю ночь, не зажигая света. Но внутри меня свет горит ярче солнца – ибо я свободен, я победил. Утро поздней осени выдалось серым и хмурым. Эмпуза покоится, распростершись, на полу, с перекушенным горлом. Она мертва во второй раз, эта хитрая мадам Василисская. Я смотрю ей в лицо – и отстраняюсь. О, это последняя уловка перед тем, как уступить мне! Она приняла облик Маргарет – желает убедить меня, будто я убил свою ненаглядную. Ну уж нет, Маргарет никак не попала бы сюда. Я ударяю труп-оборотень ногой по лицу, отпихиваю в угол. То-то же Иван удивится, когда придет… И вот уж разгорается день… Я свободен.

Проливая кровь

Околоченные гвоздями подошвы крушили стеклянные клинья, укрепленные мудрым кладбищенским сторожем поверх ограды. Трое юнцов, снарядившись стремянкой, одолели препятствие – их тени беспокойно метались в свете луны, игравшем на бутылочном стекле. Один из них подал руку – и помог научному светилу Эвзебию Хофмайеру, страдающему от одышки мужчине в накрахмаленном парике, подняться вослед. Доктор явился при полном параде – поверх лосин и шелковых чулок надел сапоги с широкими голенищами. Теперь его худосочные икры торчали из них, будто стебельки из почвы. Эвзебий ступал, держась за руку мрачного типа. Сетуя на трусость