Искры Божьего света. Из европейских впечатлений - Николай Иванович Надеждин

– Покорно благодарим, сага arnica! – отвечал Лекки, улыбаясь. – Я припомню твой совет, и когда-нибудь нарочно приеду обедать к «Дельфину». Должно быть, вкусно там, где такая миленькая сирена хозяйкою. Ведь отец твой, кажется, держит гостиницу?

Девушка с досадою закусила губку, и начала щипать свой черный тафтяный передник.

– А между тем мы едем! – продолжал Лекки.

Признаюсь, мне жаль было оторваться от восхитительного зрелища, находившегося уже передо мною, но я повиновался приглашению. В самом деле, время текло, а я имел полную доверенность ко вкусу моего приятеля, и не хотел пропустить случая – если не возвысить, то разнообразить свое наслаждение.

Мы возвратились к нашей лодочке. Пока мы прогуливались, наша кормщица успела сплести себе гирлянду из цветов Изолы-Беллы, и связала ею свои черные, волнуемые ветерком волосы.

– К вилле Боленгари! – сказал ей Лекки, когда мы уселись в лодочку.

2. Вилла Боленгари

– Синьоры, верно, знакомы с падре Анзельмо? – спросила нас кормщица, после нескольких минут молчания, играя веслами.

– Нет, – отвечал Лекки.

– А вы едете в виллу Боленгари?

– Да! Мы хотим погулять там.

– Г-м! – продолжала девушка. – А я думала, что вы знакомы с падре Анзельмо! Да как же хотите вы погулять в вилле, когда вы с ним незнакомы? Или, может быть, сама графиня знает вас?

– Графиня нас тоже не знает, да и мы ее не знаем. Кто она такая, не знаешь ли ты?

– Как же мне не знать? Я ее крестница. Моя мать была кормилицей покойного сына графини Оспедалетто…

– Графиня Оспедалетто! – произнес Лекки с особенным выражением… – Оспедалетто! Не та ли это, что жила когда-то в Милане?..

– Пьяцца Сан-Сеполькро, – подхватила девушка… – Она, она самая… Там, у ней в палаццо, я и родилась.

– Да разве сын ее – ведь у ней, кажется, был только один сын – разве он уже умер?

– Давно, – отвечала с грустью девушка, – очень давно! А какой был добрый! Как любил и ласкал меня; называл не иначе, как своею миленькой Фиореллой! Жаль, однако, – примолвила она, стараясь перервать себя, – жаль, что вы незнакомы с падре Анзельмо! А я полагала, что вы с ним знакомы…

И она приударила сильнее в весла.

Я не обращал большого внимания на этот разговор. Между тем лодочка неслась быстро. Скоро мы были уже у берега.

Рассеянно вышел Лекки на землю.

– У меня пропала охота видеть эту виллу, – сказал он мне. – Туда, видите, нельзя попасть без благословения падре… как бишь его… падре Анзельмо… Не так ли, Фиорелла?

Девушка кивнула головою.

– Что ж нам беспокоить его преподобие! Однако всё лучше, если мы воротимся в Бавено пешком, вдоль берега. Не правда ли?..

Я также кивнул головою.

Мы расплатились с Фиореллой. Так как, сверх условленной цены, мы прибавили ей еще несколько чентезим, то она осыпала нас изъявлениями жарчайшей благодарности, прибавив в заключение: «Жаль, очень жаль! Я, было, думала, что добрые синьоры знакомы с падре Анзельмо…»

Поднявшись на верх берега, мы увидели себя против самых ворот виллы. Они были решетчатые, но затворены и заперты снутри. Я машинально подошел к воротам. Лекки следовал за мной, молча и приметно задумавшись.

В длинной, широкой аллее, простиравшейся от ворот до палаццо, прохаживались два монаха, в одежде Капуцинского ордена. Они шли тихими, мирными шагами. Разговаривая меж собой, они не замечали нас, хотя шли прямо к воротам. Уже поворачивали они назад, как один из них поднял глаза, взглянул в ворота, приостановился и вдруг побежал к нам.

– Синьоро Лекки! – кричал он, протянув руки. – Синьоро Лекки! Каким неожиданным случаем…

– Здравствуйте, падре Джироламо, – отвечал сухо Лекки. – Вы как здесь? И монсиньор Урбини? – примолвил он, глядя на другого монаха, который также подошел к воротам.

Тот, которого Лекки назвал Джироламо, был старичок, белый как лунь. Товарищ его едва ли имел за сорок лет, но гордая, величавая осанка изобличала в нем высшую иерархическую степень. Лицо его было запечатлено строгою важностью, которую, однако, он поспешил смягчить приветливою улыбкой, увидев и узнав Лекки.

– Я рад здесь увидеться с вами, синьоре Лекки, – сказал он. – Вы, верно, возвращаетесь с сейма. Дайте ж нам обнять и приветствовать вас с благополучным прибытием.

Джироламо успел уже между тем отворить ворота настежь.

– Милости просим, – продолжал монсиньор. – Мы здесь не хозяева, но вся земля Господня… Вы не знакомы с почтенною графинею Оспедалетто?..

– Не имею этой чести, – отвечал Лекки, – и боюсь обеспокоить ее сиятельство вступлением в ее владения, не испросив предварительно соизволения…

Монах снова улыбнулся.

– Синьоре депутато всё еще рассуждает, как на сейме, с дипломатическим этикетом. Войдите без опасения. Мы ручаемся вам за повелительницу здешних владений.

И он взял Лекки за руку, которую пожал дружески.

– В самом деле, – сказал Лекки, – если бы, под вашим милостивым покровительством, дозволено было нам сделать кружка два по очаровательному саду этой виллы, то я очень бы остался благодарен не столько за себя, сколько за моего приятеля, которого имею честь рекомендовать вашему высокопреподобию.

Монах взглянул на меня, и отвечал ласково на мой поклон.

– Вся вилла к вашим услугам, – сказал он, – и я сам буду вашим чичероне, чтобы иметь случай дольше побыть и побеседовать с вами, синьоро Лекки.

Мы вошли в ворота и отправились по аллее. Джироламо вдруг куда-то скрылся.

– Вы не намерены заглянуть в палаццо? – продолжал оставшийся монах. – Там много драгоценнейших сокровищ искусства… Графиня была некогда любительница… Вы, конечно, знаете ее хоть по слуху.

– Очень мало, – отвечал Лекки. – Впрочем, мы торопимся. Мы отправляемся с сегодняшним пароходом. Нам хотелось бы только полюбоваться садом и его очаровательными видами.

– Как вам угодно, – сказал монах, и повернул в сторону к главной аллее.

Я воспользовался этою минутой и, схватив Лекки за руку, указал ему глазами на монаха. Он отвечал тихо:

– Провинциал Ордена, бывший настоятель монастыря в Локарно.

В самом деле, сад был чудо; виды еще чудеснее. Но я уже сделался к ним равнодушнее. Я не столько смотрел, сколько слушал.

Мой Лекки оказался высокопочтенным депутатом Тичинского кантона Швейцарской конфедерации. Гордый провинциал очевидно увивался вокруг него; и это было недаром. Из некоторых, искусно подводимых расспросов, я заметил, что какие-то важные интересы, касавшиеся вообще монахов, и в особенности Капуцинского ордена, находились в зависимости от Лекки.

Мы находились среди цветника, составленного из драгоценнейших тропических растений. Монсиньоро называл нам каждое по имени, и описывал с подробностью, делавшею честь его сведениям в Ботанике, как явился запыхавшийся