По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– Да… это… нет… – попытался Сенька увильнуть, впрочем, хорошенько и не понимая, что таится за вопросом Тимашука.

– Не запираться, – отчеканил Тимашук, надвигаясь.

– Ну… я случайно…

– …подслушал?

Сенька кивнул.

– Молодец, правильно. Храбрость города берет, говорил Суворов, а мы заявляем, что бдительность их бережет. Города нашей молодой республики. И что же именно, где, когда?

– Ну давеча… в сенях… Мамка с дядей Евграфом толковали промеж собой.

– О чем?

– Да не знаю… Я только и услышал… это…

– Про Трудовую крестьянскую партию?

Сенька кивнул.

Тимашук устремил взгляд на реку, вертя фуражку в руке.

– Так, так… А что именно?

– Да не помню я!

– Ну как? Просто, мол, Трудовая крестьянская, и все?

– Все.

– А не говорил, что состоит в ней? Не звал Фофочку?

– Да нет же…

– Так, так, – бормотал Тимашук, с какой-то яростью вперяя глаза в воды реки.

Сенька с тоской его слушал. Ему было муторно. И совсем не хотелось больше говорить о Евграфе. Он чувствовал, что просчитался, что этот разговор может боком выйти всем и прежде всего Адмиралу.

Тимашук вдруг резко встал и положил руку на плечо Сеньки.

– Пойдем.

Сенька снизу посмотрел на пружинисто покачивающегося как бы на одной точке Тимашука.

– К-куда?

– Вставай, – потребовал тот.

И Сенька подчинился. Тимашук привел к одноэтажному кирпичному дому администрации, окруженному тополями, здороваясь со встречными, – а те значительно глядели на Сеньку и, небось, сразу думали о свадебном деле, как его окрестили на селе. У стены на скамеечке сидел Генка Милитинский, худой темноволосый парень, в кепке, застиранной гимнастерке с чужого плеча, в широких старых штанах и разбитых ботинках, и лузгал семечки. Это был посыльный, он же и почтальон.

– Гешка! – окликнул его Машук. – Никуда не уходи. Ты мне нужен.

– Повестка будет, Юрь Максимович?

– Жди, – ответил тот.

Они вошли в коридор. Там за столом сидела секретарша в светлых кудряшках, белой блузе и черной юбке, мать Ильи Жемчужного. Поздоровались. Женщина зорко глядела на Сеньку мгновенье, поднимая накрашенные брови и сжимая узкие губы, и отвернулась.

Машук толкнул дверь в кабинет, но она была заперта, он полез в карман за ключом, обернулся к женщине и спросил, разве Вася еще не вернулся? Вася Тихомиров был комсомольцем-дознавателем при Машуке вместо уехавшего учиться Гращенкова. Женщина ответила, что нет.

Дверь открылась, и Машук кивнул Сеньке. Тот вошел. В кабинете по стенкам стояли стулья. У окна стол. Напротив шкаф с бумагами и настоящий сейф, выкованный хромым касплянским кузнецом Герой Родионовым. Вообще-то настоящее имя его было Михаил. Но какие-то умники еще из церковно-приходской школы прозвали его за хромоту Герой, спутав, видимо, хромоногого кузнеца Гефеста с его матерью, женой Зевса – Герой. «Ладно хоть не назвали Афродитой», – шутил отец Аньки, объясняя, что Афродиту Гефест получил в награду от Зевса, когда вызволил свою мать из объятий искусного кресла, которое сам он и выковал в отместку за то, что она, негодуя на его хилость и хромоногость, в свое время швырнула его вниз с Олимпа.

На стене карта бывшего Поречского уезда, портреты Ленина, Сталина.

– Садись, – приказал Машук.

От его чуть расслабленной доброжелательности не осталось и следа. Теперь он был строг, четок, деловит, весь напружинен, как если бы в полусдувшуюся велосипедную камеру пустили воздух из насоса. И Сеньке казалось, что эти кольца резиновой камеры и его захлестнули, сдавили горло, грудь. Ему было трудно дышать.

– Не сюда, а туда, – сказал Машук, беря стул и ставя его к столу.

Сенька сел.

Машук вынул из папки листы бумаги и положил их перед Сенькой, пододвинул к нему писчий прибор. Крышку чернильницы зеленого стекла венчала точеная изящная фигурка дельфина.

Сенька обернулся к Машуку.

Тот наклонился над ним.

– Что смотришь? Пиши. – Он прошелся по скрипучим половицам. – Пиши все, как есть.

Сенька ощущал страшную сухость в горле. На столе стоял графин. Но он был пуст. Машук перехватил его взгляд. Он открыл дверь и крикнул:

– Ирина Павловна! Кликните Гешку мне!

Вскоре явился Гешка. К нижней губе его прилипла шелуха семечек.

– Водички свежей, – велел Машук.

Гешка взял графин и удалился. Через несколько минут он поставил уже полный холодный графин на фиолетовое сукно стола.

– Да сколько раз тебе говорить, – посетовал Машук, – ставь на подставку.

Он сам взял графин и поставил его на стеклянное блюдо. Звякнул стеклянной пробкой, налил в стакан.

– Пей.

Сенька схватил стакан и жадно выпил. Вода казалась ему какой-то спасительницей. Она должна была не только утолить жажду, но и как-то погасить… погасить это недоразумение… Сенька вытер губы.

– Пиши, – повторил Машук и постучал костяшками кулака по столу.

– Что? – снова спросил Сенька.

Машук хмыкнул.

– Пиши все, что знаешь о контрреволюционной деятельности Дюрги и Евграфа. Пиши о разговорах против советской власти.

– Таких не было, – сказал Сенька.

– Да? И что они промеж собой о колхозе толковали, как о рае с молочными реками да кисельными брегами?

Сенька кашлянул.

– Да нет…

– А значит, ругали. Так и пиши: ругали колхозы и не хотели туда вступать. И других агитировали не вступать.

– Евграф Василич хотел, – возразил Сенька. – Но его не принимали.

– И Дюрга, твой дедушка, тоже горел туда пойти?

– Нет, дед не горел.

– А погорел, – пошутил Машук. – Значит, так и пиши, что дед Георгий Никифорович был настроен яро против колхоза и линии партии на коллективизацию вообще. А Евграф Васильевич говорил о Трудовой крестьянской партии. Вероятно, вовлекая в нее свою гражданскую жену Фофочку, то есть Софью Жарковскую.

– Да он не вовлекал…

Машук вдруг подошел к столу и сел на него, склонился над Сенькой.

– Я тебе хочу сказать одну штуку, малец. Твою анкету я беру под личный контроль. Ни директор школы, ни председатель сельсовета, никто без моего ведома в ней запятой не поставит. Понимаешь, самое? У нас не так много летных училищ. В какое бы ты ни сунулся, я туда буду делать запрос. Выбирай. Либо ты с нами, рабоче-крестьянской властью, и тогда перед тобой открыто будущее, либо ты по ту сторону баррикад, как говорится, то есть там, среди заросшего шерстью кулачества, которое обречено на полную и безоговорочную ликвидацию, на полное исчезновение, как мамонты далеких первобытных времен.

– Но Евграф никакой не кулак, – в отчаянии проговорил Сенька.

– Перерожденец, землемер, связанный с Трудовой крестьянской партией. Ты же сам уже признался. У меня память не девичья. Его судьба уже решена. Твое показание уже простая формальность – ради тебя самого. Мне, признаться, жаль будет, если