Однажды Аргентина - Андрес Неуман

Когда мы сталкивались в школьных коридорах или я видел его погруженным в блокнот, меня обуревало желание потребовать объяснений. Останавливало меня лишь равнодушие товарищей, в том числе тех, кто голосовал за группу СВОБОДА. К тому же я немного стыдился: в конце концов, я ведь и сам поддержал их список. Как знать, возможно, мы все молчали по одной и той же причине. Никто не делился сомнениями вслух, не выказывал недоумения. Ты же тоже ничего не делаешь, резонно заметил Хриплый Рихтер.

По правде говоря, я так никогда и не узнал, что произошло со счетами группы СВОБОДА. В последний раз мы вернулись к этому вопросу за неделю до моего отъезда, и в ответ я услышал:

— Быстро же они выучились.

66

Они входили с недоверчивым выражением, окидывали более или менее заинтересованным взглядом наши вещи, а затем уходили. Одни что-то покупали, а другие — нет. Кабинет у нас дома на проспекте Индепенденсиа был доверху забит мебелью, одеждой, книгами, игрушками, украшениями, картинами (включая тот самый портрет Спилимберго с зубной болью, некогда принадлежавший бабе Лиде), инструментами и кухонной утварью. Повсюду были разбросаны итоги нашей жизни. Как опись имущества после бури. Незнакомцы приходили и уходили. Аргентинское государство распродавалось по частям. А вместе с ним — наш дом.

Отец попросил меня оставить лишь самое необходимое. Я ответил, что почти все мои вещи самые необходимые. Он сказал в таком случае выбрать две-три, а остальное отдать ему. Полагаю, тот отказ от вещей в итоге пошел на пользу моей мании коллекционирования — верного индикатора паники. Но тогда мы с Диего просто наблюдали за посторонними людьми, снующими туда-сюда в сомнениях, что из наших воспоминаний забрать с собой.

Какая-то сеньора купила мой орган «Касио» и всякие вещицы, подаренные бабушкой Дорой, когда та еще работала в магазине «Светлячок». У сеньоры было приятное, бледное лицо: такая настоящая многовнуковая бабушка. Это меня слегка утешило. Однако я совсем не помню лицо парня, унесшего мою коллекцию ужастиков — классические барселонские издания в черных обложках, которые я тогда поглощал запоем. В ящике я хранил все замечания и абсурдные оценки, которые выставлял любимым авторам (страсть к статистике — наглядный симптом аллергии на сомнения). Наблюдая цивильное разворовывание наших вещей, я вдруг вспомнил литовскую прабабку, хранившую все самое ценное в маленьких пакетиках, которые убирала в коробки, которые убирала в другие пакеты.

Если даже у нас с братом, всего лишь школьников, утрата выбила почву из-под ног, могу только представить себе, каково было родителям приносить в жертву имущество, скопленное за целую жизнь. Как знать? Может, тяжело, а может, легко. Чтобы избавиться от обожаемых вещей, обыкновенно требуется какая-нибудь веская причина, которая бережно спасает от необходимости переживать за происходящее. Поэтому мне кажется, что родители, наблюдая, как дефилирует по комнате их мебель, думали о небольших заработанных суммах и грядущей дороге.

Так много боли и так мало. За всю распродажу я заметил эту боль лишь пару раз: когда родители плакали тайком, пока грузчики, взвалив на плечи их немецкое фортепиано, несли его вниз по лестнице; и когда они молча обнялись, пока какой-то тип в синей форме измерял сложенные у дверей стопки книг. Книги покупали по цене за квадратный метр. Там были и те, из-за которых благодаря Ворону я пристрастился к чтению. Однако книги ожидало лучшее будущее: полки букинистического книжного на улице Коррьентес[76].

Когда тип в синей форме закончил замерять нашу семейную библиотеку, мать ушла курить на кухню, не проронив ни слова. Отец остался с ним договариваться. Думаю, тогда я впервые понял, что порой взрослые чувствуют себя намного беззащитнее, чем дети. Пятнадцать лет назад книги пришлось сжигать; теперь их приходилось продавать. Это, бесспорно, можно назвать прогрессом.

67

Даже не подозревая, что никогда больше его не увижу, а лавка «Паццо Тельмо» скоро и вовсе перестанет существовать, я пошел проститься с моим товарищем Хосе-Луисом. Рассказал ему о нашей распродаже, и он проводил меня до дома, чтобы взглянуть на вещи. Купил видеопроигрыватель и стиральную машинку. Впервые мороженщик пришел ко мне в гости, а не наоборот. Потом у него в лавке мы сыграли последнюю партию. На кону — два килограмма мороженого с грейпфрутом. Бой продолжался весь вечер. Я защищался как никогда. Спокойно и уверенно захватил центр. Трясся над пешками, словно каждая была королем. В конце концов мы отпраздновали мою столь желан-ную победу. Момент, которого я очень долго ждал. Я сказал Хосе-Луису: Ну что, горемыка, и поиздевался над ним. Мы посмеялись. В его поведении ничего не переменилось. Мы не обсуждали отъезд, и он ни о чем меня не спрашивал. Мы не обнялись на прощание. Просто пожали друг другу руки. Уже по дороге домой, прижимая к груди холодный сверток, я мысленно повторил все ходы и вдруг понял, что Хосе-Луис мне поддался.

68

В колледже имелся подземный бассейн. Для получения школьного аттестата необходимо было сдать нормативы по плаванию. Без этого высших баллов по другим предметам не хватило бы: либо ученик выплывал, либо аттестат шел на дно. Подобные олимпийские критерии, которые мы в ту пору считали абсурдными излишествами, кажутся мне сегодня одним из немногих разумных требований нашей образовательной системы.

Я до сих пор помню первый экзамен по плаванию: помню наши дрожащие у края воды подростковые тела. Что за взрыв неотвратимости, сколько переходной красоты! Голенастые, шебутные мальчишеские ноги. Смущенно темнеющие подмышки. Стайка девичьих ступней. Грудь: наметившаяся, уже налившаяся или все еще таящаяся. Было удивительно видеть друг друга вот такими, полуголыми, без школьной брони, плечом к плечу, дрожащими от холода, от желания, от стыда или от всего сразу, над нежно-голубой водой.

Мужской сектор потерпел ужасное разочарование, когда выяснилось, что Фанего, которой многие были увлечены, предпочла не подставлять себя нашим нескромным взглядам: зная, что на повторном экзамене зрителей будет куда меньше, она отвертелась, сославшись на грипп. В утешение нам достались подтянутые ягодицы Родригес, внезапно округлившаяся грудь моей подруги Флорес и нежданно удивившие бедра Аркидиаконо, которые в сочетании с такой фамилией внушали какой-то религиозный пиетет. Девочки, со своей стороны, хихикали при виде наших тел и бугорков в паху. Особенно у Насарио — он, видимо, развивался не по годам быстро, а также у Хуун