Преступление и наказание - Федор Достоевский

«А раба-то Родиона попросил, однако, помянуть, – мелькнуловдруг в его голове, – ну да это… на всякий случай!» – прибавил он, и сам тут жезасмеялся над своею мальчишескою выходкой. Он был в превосходнейшемрасположении духа.

Он легко отыскал Разумихина; в доме Починкова нового жильцауже знали, и дворник тотчас указал ему дорогу. Уже с половины лестницы можнобыло различить шум и оживленный говор большого собрания. Дверь на лестницу былаотворена настежь; слышались крики и споры. Комната Разумихина была довольнобольшая, собрание же было человек в пятнадцать. Раскольников остановился вприхожей. Тут, за перегородкой, две хозяйские служанки хлопотали около двухбольших самоваров, около бутылок, тарелок и блюд с пирогом и закусками,принесенных с хозяйской кухни. Раскольников послал за Разумихиным. Тот прибежалв восторге. С первого взгляда заметно было, что он необыкновенно много выпил, ихотя Разумихин почти никогда не мог напиться допьяна, но на этот раз что-тобыло заметно.

– Слушай, – поспешил Раскольников, – я пришел толькосказать, что ты заклад выиграл и что действительно никто не знает, что с нимможет случиться. Войти же я не могу: я так слаб, что сейчас упаду. И потомуздравствуй и прощай! А завтра ко мне приходи…

– Знаешь что, провожу я тебя домой! Уж когда ты самговоришь, что слаб, то…

– А гости? Кто этот курчавый, вот что сейчас сюда заглянул?

– Этот? А черт его знает! Дядин знакомый, должно быть, аможет, и сам пришел… С ними я оставлю дядю; это драгоценнейший человек; жаль,что ты не можешь теперь познакомиться. А впрочем, черт с ними со всеми! Имтеперь не до меня, да и мне надо освежиться, потому, брат, ты кстати пришел;еще две минуты, и я бы там подрался, ей-богу! Врут такую дичь… Ты представитьсебе не можешь, до какой степени может изовраться, наконец, человек! Впрочем,как не представить? Мы-то сами разве не врем? Да и пусть врут: зато потом вратьне будут… Посиди минутку, я приведу Зосимова.

Зосимов с какою-то даже жадностию накинулся наРаскольникова; в нем заметно было какое-то особенное любопытство; скоро лицоего прояснилось.

– Немедленно спать, – решил он, осмотрев, по возможности,пациента, – а на ночь принять бы одну штучку. Примете? Я еще давеча заготовил…порошочек один.

– Хоть два, – отвечал Раскольников.

Порошок был тут же принят.

– Это очень хорошо, что ты сам его поведешь, – заметилЗосимов Разумихину, – что завтра будет, увидим, а сегодня очень даже недурно:значительная перемена с давешнего. Век живи, век учись…

– Знаешь, что мне сейчас Зосимов шепнул, как мы выходили, –брякнул Разумихин, только что они вышли на улицу. – Я, брат, тебе все прямоскажу, потому что они дураки. Зосимов велел мне болтать с тобою дорогой и тебязаставить болтать и потом ему рассказать, потому что у него идея… что ты…сумасшедший или близок к тому. Вообрази ты это себе! Во-первых, ты втрое егоумнее, во-вторых, если ты не помешанный, так тебе наплевать на то, что у неготакая дичь в голове, а в-третьих, этот кусок мяса, и по специальности своей –хирург, помешался теперь на душевных болезнях, а насчет тебя повернул егоокончательно сегодняшний разговор твой с Заметовым.

– Заметов все тебе рассказал?

– Все, и отлично сделал. Я теперь всю подноготную понял, иЗаметов понял… Ну да, одним словом, Родя… дело в том… Я теперь пьян капельку…Но это ничего… дело в том, что эта мысль… понимаешь? действительно у нихнаклевывалась… понимаешь? То есть они никто не смели ее вслух высказывать,потому дичь нелепейшая, и особенно когда этого красильщика взяли, все этолопнуло и погасло навеки. Но зачем же они дураки? Я тогда Заметова немногопоколотил, – это между нами, брат; пожалуйста, и намека не подавай, что знаешь;я заметил, что он щекотлив; у Лавизы было, – но сегодня, сегодня все сталоясно. Главное, этот Илья Петрович! Он тогда воспользовался твоим обмороком вконторе, да и самому потом стыдно стало; я ведь знаю…

Раскольников жадно слушал. Разумихин спьяну пробалтывался.

– Я в обморок оттого тогда упал, что было душно и краскоймасляною пахло, – сказал Раскольников.

– Еще объясняет! Да и не одна краска: воспаление весь месяцприготовлялось; Зосимов-то налицо! А только как этот мальчишка теперь убит, такты себе представить не можешь! «Мизинца, говорит, этого человека не стою!»Твоего то есть. У него иногда, брат, добрые чувства. Но урок, урок емусегодняшний в «Хрустальном дворце», это верх совершенства! Ведь ты его испугалсначала, до судорог довел! Ты ведь почти заставил его опять убедиться во всейэтой безобразной бессмыслице и потом, вдруг, – язык ему выставил: «На, дескать,что, взял!» Совершенство! Раздавлен, уничтожен теперь! Мастер ты, ей-богу, таких и надо. Эх, не было меня там! Ждал он тебя теперь ужасно. Порфирий тожежелает с тобой познакомиться…

– А… уж и этот… А в сумасшедшие-то меня почему записали?

– То есть не в сумасшедшие. Я, брат, кажется, слишком теберазболтался… Поразило, видишь ли, его давеча то, что тебя один только этотпункт интересует; теперь ясно, почему интересует; зная все обстоятельства… икак это тебя раздражило тогда и вместе с болезнью сплелось… Я, брат, пьяннемного, только черт его знает, у него какая-то есть своя идея… Я тебе говорю:на душевных болезнях помешался. А только ты плюнь…

С полминуты оба помолчали.

– Слушай, Разумихин, – заговорил Раскольников, – я тебе хочусказать прямо: я сейчас у мертвого был, один чиновник умер… я там все моиденьги отдал… и, кроме того, меня целовало сейчас одно существо, которое, еслиб я и убил кого-нибудь, тоже бы… одним словом, я там видел еще другое односущество…. с огненным пером… а впрочем, я завираюсь; я очень слаб, поддержименя… сейчас ведь и лестница…

– Что с тобой? Что с тобой? – спрашивал встревоженныйРазумихин.

– Голова немного кружится, только не в том дело, а в том,что мне так грустно, так грустно! точно женщине… право! Смотри, это что?Смотри! смотри!

– Что такое?

– Разве не видишь? Свет в моей комнате, видишь? В щель…

Они уже стояли перед последнею лестницей, рядом с хозяйкиноюдверью, и действительно заметно было снизу, что в каморке Раскольникова свет.

– Странно! Настасья, может быть, – заметил Разумихин.

– Никогда ее в это время у меня не бывает, да и спит онадавно, но… мне все равно! Прощай!

– Что ты? Да я провожу тебя, вместе войдем!

– Знаю, что вместе войдем, но мне хочется здесь пожать теберуку и здесь с тобой проститься. Ну, давай руку, прощай!

– Что с тобой, Родя?

– Ничего; пойдем; ты будешь свидетелем…

Они стали взбираться на лестницу, и у Разумихина мелькнуламысль, что Зосимов-то, может быть, прав. «Эх! Расстроил я его моей болтовней!»– пробормотал он про себя. Вдруг, подходя к двери, они услышали в комнатеголоса.