Триумф. Поездка в степь - Юрий Маркович Щеглов

Слава богу, что он не принялся заунывно рассказывать, как к матерчатым тапочкам подошвы цыганской иглой пришивал.

— Вы хотите, чтоб я по проспекту с красным флагом в университет топал? — спросил я, раздражаясь. — В будние дни?

Насчет университета я загнул, университет мне, как известно, не грозит.

— А почему бы и нет? — ответил он и усмехнулся. — Нет, не того я желаю. Я хочу, чтоб энергия из тебя била ключом и чтоб ты не вилял, говорил, что думаешь, а думал честно! По-комсомольски. Не врал бы на каждом шагу. Давай ко мне в трест завтра к восьми.

Назавтра в пять минут девятого я находился в коридоре треста — все равно невозможно было высидеть дома и отвечать на удивленные вопросы сестренки.

Дальше действие разворачивалось в убыстренном темпе, как в чаплинском фильме — из двери в дверь, из двери в дверь. И к десяти меня уже зачислили в геодезический отдел. А в двенадцать я познакомился с инженером Воловенко, который моментально принялся уговаривать меня прямо на лестничной площадке, рассеивая ладонью клубы табачного дыма:

— Не расстраивайся — плюнь, ерунда, иди лучше ко мне. Лида, журналистка моя, как выяснилось — на пятом. Перебрасывают ее до декрета на камералку. Ефрейтор пехотный с хорошей для родителя фамилией Молодцов заделал ей дитя. Жаловаться собирается командованию. Я — не рекомендую. С такой фамилией надо лаской брать, покорностью. Цельную жизнь в политотдел не побегаешь. Впрочем, потолкуем о сути.

И он в двух словах изложил мне важную народнохозяйственную задачу, к решению которой я теперь привлечен. Задача оказалась действительно и по моему разумению важной. Через пару лет, после смерти Сталина, центральные газеты ее прокатают по своим страницам вдоль и поперек.

— Раньше кирпич в села тарабанили из ближайших и неближайших городов да крупных райцентров, — сообщил мне Воловенко порядок поступления этого строительного материала колхозникам. — Разгрузили — сплошной бой, да и то: не догляди — половинки разворуют. Теперь очень правильное направление взято — на местные ресурсы. Ты сейчас мужика чуточку поддержи — мужик тебя в зерне утопит. Мужик — существо памятливое. Надо прямо заявить. Он шесть лет тому назад Европу посетил, а Европа сплошь кирпичная. Он все памятует. Некоторые и до Парижу добрались. Ну шут с ним, с мужиком. Поедем в сентябре на досъемку — не обижу. С директором сам полажу. Без Чурилкина Мишки. Ты любишь книги и я. Побеседуем.

Еще один покровитель. Я ему понравился. Я смотрел из окна на разноцветную, но как бы подернутую золотой полдневной дымкой улицу, где по тротуарам разгуливали беззаботные — летние — люди, и внезапно с болезненной остротой ощутил свою отъединенность от них и свое одиночество. Сколько еще предстоит помотаться по белу свету, пока я выберусь на собственную дорогу? Джазовая мелодия автомобильных клаксонов и скрежетание трамвайных колес на повороте, мужской голос по репродуктору и пронзительные крики детей из сквера напротив, даже серьезные физиономии сотрудников, поднимающихся вверх или спускающихся вниз по протабаченной лестнице, — все это вместе взятое и многое иное, весь этот пощелкивающий и принимающий разнообразные формы калейдоскоп свидетельствовал о многогранности, протяженности и безостановочности событий, в которых мне пока до обидного не отыскивалось места.

По пути в трест в газете на стенде я увидел снимок из Кореи. Корейская война очень меня интересовала. В упор скорбными глазами на меня смотрели изможденная мать и мальчик. В газете рядом изображалась на фото разбитая военная техника. Мысли о далекой Корее стряхнули оковы оцепенения.

— Штука состоит в том, чтобы кирпичные заводы по республике приблизить к потребителю, то есть к демобилизованному мужику. Сколько проблем махом сковырнем! Во-первых, хранение зерна, — голос Воловенко постепенно включил меня в действительность, — отсюда решаем проблему транспорта…

Я сразу не сообразил, как у него увязывается кирпич с транспортом, но чтобы не оскорбить — понимающе кивнул. Он, видимо, человек увлеченный. Черт с ним, какая разница? Поеду, куда зовет.

— Согласен? Ну и прекрасно. Я давно непьющего парня шукаю. Идем к Ахназарову. У меня с ним личные отношения. Я тебе оклад в два счета выбью.

Директор геологического треста Клыч Самедович Ахназаров — суетлив, лыс, уклончив — глаза не встретишь, вертляв, хитрит в мелочах, телефонную трубку не подымает, а нервно схватывает. По облику незлой и скор в решениях. Более я ничего не вынес из знакомства. Да, обожает распространяться и предупреждать о грядущих неприятностях. Запугать попытался в первые же минуты. Ты, мол, смотри, не то, да не это, а если и то, и это, то тебе грозит и это, и то, и еще вон то. Чтоб без обмана и без прокурора. Мы — ответственная организация, весьма ответственная организация. Глину разведываем для кирпича, целые заводы «садим» и привязываем.

Что он мне мозги пудрит? Должность моя, между прочим, пустяковая — рабочий. Оклад, правда, положил не шестьсот, как по штатному расписанию, а семьсот пятьдесят и сорок процентов полевых. В общем, головокружительный успех. Больше тысячи в месяц на круг в командировке.

— Я с твоим отцом был приятель, — сказал на прощание Клыч Самедович, — жалко его, потеря для нашей промышленности. Ну, иди…

И я пошел. Две недели пронеслись как во сне. Каждый день Воловенко вдалбливал в меня азы геодезической съемки.

— С кро́ками будет в порядке. Ты лучше Лиды рисуешь. Считай углы внимательней. Когда горизонтали тянешь, на карандаш не жми. Легче, легче! — ободрял Воловенко.

Окончательно я очнулся только в самолете. Назначение пассажирского рейса — город Запорожье. На душе тревожно. В разводе ребер ухает и холодеет. Однако чем я хуже Вильяма Раскатова, который рассыпчато гаснущим метеором прошил мою судьбу и исчез в неразберихе туманных галактик? Я тоже вполне свободная личность. Лечу куда желаю. Правда, приазовская Степановка не Дальстрой, не Уссури, не Магадан, но ничего — для начала сойдет. И там жизнь бурлит, и там есть на что посмотреть, чему поучиться.

В конце концов, правильно Клыч Самедович заметил, подписывая командировку:

— Считай, что ты поступил на первый курс университета. Как Горький. Жаль, что с опозданием. Проваришься в рабочем котле — наверстаешь. Главное в нашей жизни теперь — трудовые мозоли, сориентируешься — выплывешь, нет — пиши пропало.

Вот так — сказал, будто отрезал, и всю философию наступающего, но еще скрытого за перевалом времени, и