Однажды в лесу - Бибхутибхушон Бондопаддхай

Провожая меня до моей палатки, Бенкотешшор Прошад указал на большое баньяновое дерево у дороги и сказал: «Видите это дерево, бабу-джи? В прошлый раз под ним была большая встреча поэтов, на которой многие читали свои стихотворения. Здесь мы называем такие собрания „мушаира“. Меня тоже пригласили. Услышав мое стихотворение, И́шшорипрошад Ду́бе из Патны — вы же слышали о нем, образованный человек, редактор журнала „Вестник“ и сам прекрасный поэт — хвалил меня».

Слушая его рассказ, я думал, что, наверное, это был единственный раз в его жизни, когда ему выпала честь быть приглашенным на собрание поэтов, чтобы выступить со своим произведением, и этот день навсегда останется в его памяти.

Глава 13

1

Спустя почти три месяца я вернулся в контору. К тому моменту разведывательные работы завершились.

Дорога больше чем в двадцать миль. Тем путем в прошлый раз я ехал на ярмарку по случаю празднования Мака́ра-санкра́нти[95] — те же рощицы из салового дерева и лесного пламени, открытые поля, усеянные камнями, и волнистые холмы. Спустя часа два с того момента, как я выехал, вдалеке на горизонте показались неясные очертания — заповедные леса Мохонпура.

Я уже три месяца не видел эти такие знакомые виды. За время, что живу здесь, я настолько привязался к нашей Лобтулии и Нарха-Бойхар, что не могу долго находиться вдалеке от них — кажется, будто покинул родные края и уехал на чужбину. Теперь же, спустя три месяца глядя на полоску лесов Мохонпура, я, как покинувший родину путник, радовался возвращению домой, хотя до границ Лобтулии было еще семь-восемь миль пути.

У подножия невысокого холма расчистили от леса большой участок земли для выращивания шафрана, теперь пришло время сбора урожая, и наемные рабочие трудились в поле, срезая цветы.

Я ехал по дороге вдоль поля, как вдруг кто-то окликнул меня: «Господин, господин!» Я обернулся и увидел, что это была та самая Мончи, с которой мы познакомились в прошлом году. Удивленный и обрадованный встречей, не успел я остановить лошадь, как улыбающаяся Мончи с серпом в руке была уже около меня.

— Я издалека увидела лошадь и сразу поняла, что это вы. Куда ездили, господин? — спросила она.

Мончи выглядела так же, как и в прошлый раз, разве только немного прибавила в весе. Из-за пыльцы шафрана ее руки и передняя часть сари стали красными.

— У подножия гор Бохрабу́ру велись работы, я жил там три месяца и вот теперь возвращаюсь. А вы что тут делаете?

— Мы срезаем урожай шафрана, господин. Уже поздно, остановитесь здесь, наша хижина совсем недалеко.

Не обращая внимание на мои возражения, Мончи бросила работу и повела меня в их хижину. Ее муж Нокчхеди Бхокот, узнав, что я тут, пришел с поля. Его первая жена что-то готовила в доме, увидев меня, она тоже обрадовалась.

Но Мончи суетилась больше всех. Она постелила толстый слой соломы, чтобы я мог сесть, и принесла маленькую чашу с мадуковым маслом, предложив мне совершить омовение:

— Пойдемте, я отведу вас. В южной части этого поселения есть небольшой пруд, там хорошая вода.

— Мончи, я не стану мыться в том пруду. Люди со всей деревни стирают там одежду, умываются, совершают омовение, моют посуду. Вода там уже плохая. Неужели вы пьете ту воду? Если так, я лучше пойду, я ее пить не смогу.

Мончи расстроилась, и я понял, что, вероятно, так и есть. Да и как им не пить? Где еще тут взять другую воду?

Глядя на ее поникшее лицо, я тоже расстроился. Они беззаботно пили грязную воду и не задумывались, что она может быть опасна. Если сейчас я откажусь от их гостеприимства из-за воды и уеду, это глубоко ранит эту простую девушку.

— Ну хорошо, я попью эту воду, только хорошенько вскипяти ее. А омовение можно и не совершать, — сказал я Мончи.

— Почему же, господин? Я вскипячу вам бочку воды, и вы сможете сделать омовение. Еще не поздно, сейчас я принесу воды, а вы пока садитесь.

Мончи принесла воду и взялась за приготовление ужина.

— Вам нельзя есть из моих рук, господин, поэтому вы сами приготовьте!

— Почему нельзя? Приготовь, что хочешь.

— Так нельзя, лучше вы сами. Ваша чистота будет осквернена. Я не могу взять на себя такой большой грех.

— Всё в порядке. Говорю тебе, ничего страшного не случится.

В конце концов Мончи не оставалось ничего, кроме как приготовить всё самой. Еда была скромная: несколько толстых самодельных роти и овощное рагу из дикой тыквы. Нокчхеди принес откуда-то горшочек буйволиного молока.

Когда мы сели ужинать, Мончи принялась рассказывать обо всём, что с ней за это время приключилось: где им довелось побывать, как она заботилась об одном козленке, когда они отправились в горы на жатву бобовых, и как он потерялся, а я внимал, послушно сидя на своем месте.

— Господин, а вы знаете, что в поместье Канкова́ра есть горячий источник? Вы были там совсем недалеко, не ездили? — спросила меня Мончи.

— Слышал о нем, но не ездил.

— Знаете, когда я пошла туда совершить омовение, меня сильно побили. И не дали войти в воду.

— Да, господин, было такое. Тамошние священники страшные негодяи, — добавил Нокчхеди.

— Что случилось? — спросил я.

— Лучше ты расскажи господину, — сказала Мончи мужу. — Он живет в Калькутте и может всё о них написать, и тогда эти подлые негодяи попляшут.

— Господин, там расположено озеро Шуродж, хорошее место. Путники совершают в нем омовение. Мы тогда собирали урожай бобовых у подножия гор Амла́толи. Наступила ночь полнолуния, да вроде? Оставив работу в поле, Мончи пошла совершить омовение. У меня в тот день был жар, и я сказал ей, что не пойду к озеру. Моя старшая жена Тулши́ тоже не пошла, она не особо религиозный человек. Когда Мончи собиралась войти в озеро, священники ее спросили: «Эй, куда это ты собралась?» Она говорит, мол, искупаться в озере, а они ей в ответ: «Ты из какой касты?» — Она: «Гангота». Тогда они говорят: «Мы не дадим гангота мыться в этом пруду. Иди отсюда». Но вы же знаете ее крутой нрав, господин. «Это горный источник, тут все могут купаться. Вон сколько людей уже в воде. Они все брахманы и кшатрии, что ли?» — ответила она им и стала спускаться к воде, но тут подбежали двое человек, выволокли ее, избили и прогнали оттуда. Она вернулась