Круг в огне: Рассказы - Фланнери О'Коннор

Сейчас ее внимания настойчиво требовала миссис Фримен. Она переместилась от холодильника к обогревателю, и миссис Хоупвелл, чтобы не выглядело так, что она не слушает, пришлось к ней повернуться.

– Глайниз опять вчерась с Харви Хиллом вечер проводила, – сказала миссис Фримен. – У ней ячмень был на глазу.

– Хилл, – рассеянно промолвила миссис Хоупвелл, – это который в гараже работает?

– Нет, это который хиропрактике учится, – сказала миссис Фримен. – У ней ячмень, значит, был. Два дня держался. Так она говорит, позапрошлым вечером, когда он ее подвозил, он говорит: «Дай уберу тебе этот ячмень», а она ему: «Как?» – а он ей: «Да ложись просто на сиденье, и увидишь как». Она легла, и он давай ей шею мять. Мял, мял, наконец она говорит: «Хватит». Так утром у ней сегодня никакого ячменя. Пропал, как не было его.

– Первый раз о таком слышу, – сказала миссис Хоупвелл.

– Предлагал ей у судьи сочетаться, – продолжала миссис Фримен, – а она ему – нет, мол, не буду ни в какой конторе замуж выходить.

– Глайниз чудесная девушка, – сказала миссис Хоупвелл. – Обе они чудесные: и Глайниз, и Каррамэй.

– Каррамэй говорит, когда они с Лайманом женились, Лайман сказал, почувствовал он там святость эту. Она говорит, он ей сказал, что за пятьсот долларов не пошел бы жениться к пастору.

– А за сколько пошел бы? – поинтересовалась дочь, стоя у плиты.

– Сказал, что за пятьсот долларов не пошел бы, – повторила миссис Фримен.

– Так, нам всем пора за дела приниматься, – сказала миссис Хоупвелл.

– Лайман сказал, там он шибче эту святость почувствовал, – сказала миссис Фримен. – А доктор говорит, Каррамэй чернослив надо есть заместо лекарств. Говорит, спазмы эти, они от давления. А знаете, я-то думаю, у нее что?

– Несколько недель, и ей станет лучше, – сказала миссис Хоупвелл.

– Невматочная, вот что, – сказала миссис Фримен. – Слишком уж ей худо.

Хулга разбила свои два яйца в блюдце и понесла их на стол с чашкой кофе, которую налила по самый край. Аккуратно села и начала есть, намереваясь задержать миссис Фримен вопросами, если покажется, что она собралась почему-нибудь уходить. Она чувствовала взгляд матери на себе. Лучше о чем угодно, чем о продавце Библий: тут же начнутся окольные прощупывания, которых она не хотела.

– Как он ей шею мял? – спросила она.

Миссис Фримен принялась описывать, как он мял ее дочери шею. Сказала, что у него «Меркьюри» последней модели, пятьдесят пятого года, но Глайниз, так она говорит, скорей за кого-нибудь выйдет пускай с «Плимутом» тридцать шестого, зато чтоб у пастора. Хулга спросила, сгодился ли бы «Плимут» тридцать второго года, и миссис Фримен ответила, что Глайниз сказала – тридцать шестого.

Миссис Хоупвелл заметила вслух, что нечасто можно встретить такую здравомыслящую девушку, как Глайниз. Что, сказала она, восхищает в обеих – это их здравомыслие. И это, продолжала она, приводит на память вчерашнего симпатичного гостя, молодого человека, который торговал Библиями.

– Господи, – сказала она, – чуть не уморил он меня скукой, но такой был искренний, такой настоящий, что не могла я быть с ним невежлива. Вот кто, скажу я вам, из добротных сельских жителей – самая что ни на есть соль земли.

– Я видела, как он сюда шел, – промолвила миссис Фримен. – А потом – как он отсюда, – сказала она, и Хулга уловила еле слышный оттенок в ее голосе, еле слышный намек: он не в одиночку отсюда шел, правда же? Она не изменилась в лице, но кровь бросилась ей в шею, и она сглотнула эту краску вместе с очередной ложечкой яйца. Миссис Фримен смотрела на нее так, словно у них был общий секрет.

– Разные ведь люди нужны, чтобы мир крутился как следует, – сказала миссис Хоупвелл. – Очень хорошо, что мы не все схожие.

– Есть несхожие, а есть и схожие, – заметила миссис Фримен.

Хулга встала и, протопав вдвое громче нужного к себе в комнату, заперла дверь. Она уговорилась с продавцом Библий, что они встретятся в десять у ворот. Она полночи не спала, думая об этом. Вначале думала как о грандиозной шутке, но затем увидела в этом глубокий смысл. Лежа в постели, воображала диалоги с ним, идиотские на поверхности, но затрагивающие такие глубины, о каких ни один торговец Библиями и ведать не ведает. Их вчерашний разговор был как раз такого рода.

Он остановился перед ней – просто встал и стоит. Лицо костистое, потное, озаренное, посреди лица маленький вострый носик, и весь он выглядел не так, как за обеденным столом. Он глазел на нее с явным любопытством, зачарованно, как маленький ребенок рассматривает нового чудо-зверя в зоопарке, и дышал так, будто бежал к ней из дальнего далека. Что-то в его взгляде было ей смутно знакомо, но она не могла вспомнить, где на нее так смотрели. Почти минуту он молчал. Потом, казалось, вдыхая воздух, а не выдыхая, прошептал:

– А ты цыпленка жареного на второй день ела когда-нить?

Она стояла с неподвижным лицом, смотрела на него. Вопрос прозвучал так, словно был поставлен для рассмотрения на заседании философского общества.

– Да, – ответила она, помолчав немного, как будто обдумала вопрос всесторонне.

– Ну и малюсенький же он был, если его двух дней от роду пожарили! – сказал он торжествующе и весь сотрясся от мелкого нервного смеха, сильно покраснел лицом, а когда хихиканье сошло на нет, опять стал смотреть на нее с полным восхищением, тогда как ее выражение лица оставалось в точности таким же.

– А лет тебе сколько? – тихо спросил он.

Она ответила не сразу. Помедлив, обыденным тоном проговорила:

– Семнадцать.

Его улыбки шли чередой, как волны, колеблющие поверхность озерца.

– Я гляжу, у тебя нога деревянная, – сказал он. – Вот храбрая какая. Ты прелесть настоящая.

Она отрешенно, незыблемо молчала.

– А проводи меня до ворот, – сказал он. – Ты храбрая маленькая прелесть, ты вошла только, а уже мне понравилась.

Хулга двинулась вперед.

– А звать тебя как? – спросил он, с улыбкой оглядывая ее макушку.

– Хулга, – сказала она.

– Хулга, – прошептал он, – Хулга. Хулга. Никогда не слыхал, чтоб Хулгой кого звали. А застенчивая ты, Хулга, правда? – спросил он.

Она кивнула, глядя на его большую руку, покрасневшую от тяжести огромного чемодана.

– Мне нравится, когда девушка в очках, – сказал он. – Я много думаю. Бывает, человеку никогда серьезная мысль в голову не придет, но я не такой. А все потому, что помереть могу.

– Я тоже могу, – вдруг сказала она и подняла на