Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Но в этом-то и заключается обман! — вспылил Краузе.

— Какой обман? Никакого обмана нет! Наше несчастье — евреи! Это так просто и так понятно любому Михелю! У евреев банки? Ведь так просто посадить в бывший еврейский банк ученого крупповского адвоката с гаккенкройцем[1] в петлице, даже если этот адвокат — вот с таким кривым носом!

— А заводы? — уцепился Краузе.

— А заводы они продадут! И причем тем покупателям, которые давно уже знают, что с этими заводами делать!

— А если не продадут?

— Милый Карл! Вот тогда-то и вступит в силу обещанная экспроприация! Интернационал всем уже надоел! Иногда меня занимает загадка: как из него будут выпутываться большевики…

— По-моему, ты сошел с ума!

— Наоборот! Я только прихожу к нему… Нет, милый Карл! Немецкая арбайтспартай учитывает ошибки русской арбайтспартай! Гитлер хочет обойтись в промышленности без идеалистов. И если это у него получится — через десть лет, если не раньше, у него окажется достаточно пушек, чтобы ликвидировать версальский позор! И не исключено, что все мы будем ему помогать в этом.

— Кто — все?

— Большевики, милый Карл, большевики! И совместно мы раздавим парламентарные системы Запада!

— Но Гитлер не накормит народ!

— Сталин его уже не накормил… Он умирает от голода…

— Лундберг! Но ты сам понимаешь, что это — издержки…

— А ты считал трупы, Карл?..

Карл Краузе отпрянул, возмутился:

— Это издержки! Почему вы ничего не видите, кроме издержек! Товарищ Мануильский от имени фракции Вэкапэбэ доложил всему Коминтерну, всему миру: «Мы работаем сейчас над разведением свиней, вкладывая в это дело всю нашу революционную страсть!»

Да! Страна социализма разводит свиней! И мы все, если потребует партия, пойдем в сельское хозяйство, потому что такова историческая задача! Да, любезный Лундберг, тысячи молотов стучат в советской стране, разбивая оболочку фашизма! Так говорят на пленуме. И на смену фашизму придет наконец диктатура пролетариата!

Тридцать четвертый год

55

Еще не бесклассовая, но уже деклассированная, еще не выровненная, но уже перемешанная, перелопаченная всеобщей справедливостью и военным коммунизмом, всеобщей свободой и коллективизацией, всеобщим недоеданием и индустриализацией, всеобщей грамотностью и беспощадными чистками умов, всеобщей свободой и двоемыслием — Россия остывала, как долго варившийся студень, в коем всплывает некрепкий жирок.

В испокон веку сословной стране вновь образовывались сословия, вновь разделялись два народа — верхний и нижний. Разделение это шло неудержимо, как будто одна задача была у Истории: собрать к середине тридцатых годов верхний народ воедино и сделать его мишенью, целью в беспощадной классовой борьбе за дальнейшую справедливость.

Справедливость была так реальна и очевидна, что не видеть ее могли только упрямые слепцы или — того хуже — враги народа, желающие повернуть историю вспять.

Карл Краузе не понимал, что Лундберг был последним звеном, связывающим его с Германией. Карл Краузе был уже советский человек, лишенный западных привычек взвешивать обстоятельства перед лицом великих задач мирового коммунистического движения. Задачи эти четко и ясно формулировались московскими вождями, и оставалось только поднять массы на решение этих задач.

Лундберг был в конце года на XIII конгрессе Коминтерна, на котором товарищ Мануильский призвал разводить свиней, чтобы скорее преодолеть временные трудности, вызванные грандиозным размахом коллективизации и индустриализации. Оставался он на новый, тридцать четвертый год, чтобы быть и на Семнадцатом съезде ВКП(б), не напрасно названном съездом Победителей.

Но Лундберг так ничего и не понял в происходящем, упрямо останавливая внимание Карла Краузе на мелочах, будто он был какой-то профсоюзный бухгалтер, а не революционер.

— Смотри, Карл… Бюджет Коминтерна составляет миллион триста тысяч долларов. Из них — половина идет на содержание аппарата. Это цифры официальные. Как обстоит все это на самом деле — мы не знаем…

— А почему ты допускаешь, что официальные цифры не соответствуют реальным доходам и расходам?

— Карл! Общая тенденция коммунистического движения — содержание растущего аппарата.

— Я устал от твоих парадоксов!

— Но парадоксы возникают на каждом шагу! Смотри, как эти несчастные полуголодные люди аплодируют своим вождям! То есть именно — аппарату! И у нас, и здесь…

— Слушай, Лундберг! Ты — троцкист и всегда был троцкистом!

— Неужели тебе легче от того, что ты меня зачислил в троцкисты? Мне кажется, распределение людей по параграфам — это тоже адская затея аппаратчиков. Они не хотят дискуссий. Ни у нас, ни здесь. Они не хотят социал-демократии. Ни у нас, ни здесь. Потому что демократия— препятствие для диктатуры. Большевики ввели термин социал-фашизм, а нацисты называют демократов еврейскими коммунистическими свиньями. Демократия мешает тоталитаризму возвышаться над законом!

— Ты троцкист!

— Как жаль, Карл, что слепая, жестокая и беспощадная идея шаг за шагом изымает из обращения совесть… Как они похожи, Карл, — и наш и этот… Наш обещал немецкой нации отнять у нее молодежь, чтобы отцы боялись детей… Тут у них — пионеры, комсомольцы, а там у нас — гитлерюгенд… Какая разница… Я уезжаю, Карл… Если меня, разумеется, выпустят… Я ухожу из политики… Я не хочу, не могу участвовать в бойне, которая накатывается на эти две несчастные страны, народы которых поражены слепой ненавистью ко всему, на что указывают мл вожди…

Карл Краузе расстался с Лундбергом холодно. Что значит — ненависть ко всему, на что указывают вожди? И почему — ненависть?

Страна встречает челюскинцев.

Подвиг челюскинцев всколыхнул весь мир. Листовка, брошенная с аэроплана, приветствующая героев, застряла в раме окна. Карл Краузе не снимал ее.

— Почему ненависть?.

56

Умер Владимир Иванович Ковалевский — заслуженный деятель науки и техники. Было ему, оказывается, восемьдесят шесть лет! Юлия Семеновна смутно помнила его: он и тогда, в ее детстве, казался стариком. Владимир Иванович был приятелем отца.

Последний раз она видела старика (который, естественно, даже не узнал ее) в двадцатом году, в Наркомземе, — Владимир Иванович был председателем ученого совета. Советская власть оказалась желанным пристанищем бурной, неугомонной натуры. Отец говорил (давно, Боже, как давно!): «Если бы Владимир Иванович присутствовал при постройке Вавилонской башни, то, несмотря на смешение языков, башня была бы достроена!» Должно быть, Вавилонская башня социализма и оказалась последним желанным поприщем старика…

Юлия Семеновна прочитала некролог, ощутив странную тоску, странную тем, что тоска эта уводила из действительности в память, но память не содержала ничего такого, что могло бы утешить или утолить эту тоску. Память оказалась пустой, пустота огорчала еще больше.