Темное дело - Оноре де Бальзак

— Я сделал оплошность, княгиня, что заранее не назвал вам своего доверенного, — сказал наконец премьер-министр, когда донесся стук отъезжавшего экипажа. — Но я искуплю эту ошибку и дам вам возможность примириться с Сен-Синями. Дело происходило больше тридцати лет тому назад, следовательно оно старо, как смерть Генриха Четвертого, подробности которой, впрочем, говоря между нами, — вопреки поговорке, — мало известны, как и подробности многих других исторических катастроф. К тому же, уверяю вас, дело это очень любопытное, даже если бы оно не касалось маркизы. Оно бросает свет на один из самых прославленных эпизодов нашей современной истории, а именно на эпизод, связанный с Мон-Сен-Бернаром. Это даст господам посланникам возможность убедиться, что в смысле проницательности нашим современным политическим деятелям далеко до тех Макиавелли, которых в тысяча семьсот девяносто третьем году народные волны подняли над всеми бурями, причем некоторым из них удалось, как говорится в романсе, «обрести себе тихую пристань». Только тот, кого тогда трепали ураганы, и может занимать нынче во Франции более или менее выдающееся положение.

— Однако мне кажется, что вам в этом смысле лучшего и желать нельзя, — заметила с улыбкой княгиня.

Все присутствующие засмеялись весело, но сдержанно, как того требует свет, и сам де Марсе не мог не улыбнуться. Посланникам, видимо, хотелось поскорее узнать, о чем именно идет речь; де Марсе откашлялся, и все замолчали.

— Июльской ночью тысяча восьмисотого года, — начал премьер-министр, — часов около трех, когда уже занималась заря и тускнели свечи, два человека, уставшие от игры в буйот, — быть может, они и играли-то только для того, чтобы занять других, — вышли из зала Министерства иностранных дел, которое находилось тогда на улице Бак, и направились в одну из гостиных. Эти два человека, из коих один уже умер, а другой стоит одной ногой в могиле, каждый по-своему — люди незаурядные. Оба были священниками, и оба сняли с себя сан; оба женились. Один был простым ораторианцем, другой носил епископскую митру. Первого звали Фуше, имени второго я вам не назову; но оба они были тогда простыми французскими гражданами, простыми, да не вполне. Когда они направились в будуар, оставшиеся гости были этим несколько удивлены. За ними последовал третий. Что касается этого третьего, — а он воображал себя гораздо умнее двух первых, — то его имя было Сийес, и, как всем вам известно, до революции он тоже был духовным лицом. Тот из них, что прихрамывал, был тогда министром иностранных дел, а Фуше — министром полиции. Сийес недавно отказался от звания консула. Еще один человек, маленького роста, бесстрастный и строгий, встал со своего места и пошел вслед за теми тремя, сказав громко в присутствии того, кто и передал мне эти слова: «Боюсь поповского брелана!» Это был военный министр. Восклицание Карно ничуть не встревожило двух консулов, сидевших тут же за игрой. Камбасерес и Лебрен находились тогда во власти своих министров, гораздо более могущественных, чем сами консулы. Почти все эти государственные деятели умерли, с ними уже можно не считаться: они принадлежат истории, а исторические события той ночи были страшны. Я рассказываю вам о них потому, что только я один и знаю об этом, и потому, что Людовик Восемнадцатый не рассказал о них несчастной госпоже де Сен-Синь, а нынешнему правительству безразлично, знает она о них или нет. Все четверо сели. Прежде чем было произнесено хотя бы слово, хромой затворил дверь и даже, говорят, запер ее на ключ. Только очень благовоспитанные люди могут быть так аккуратны! У троих священников были бледные, бесстрастные лица, которые вы, вероятно, еще помните. Один только Карно выделялся своим румянцем. И военный заговорил первый:

— О чем идет речь?

— О Франции, — вероятно, ответил князь, которым я восторгаюсь, как одним из самых необыкновенных людей нашего времени.

— О Республике, — несомненно ответил Фуше.

— О власти, — по-видимому, ответил Сийес.

Присутствующие переглянулись. Интонацией, взглядом, жестами Марсе превосходно изобразил всех троих.

— Три священника отлично понимали друг друга, — продолжал он. — Карно, вероятно, свысока взглянул на своих коллег и на бывшего консула. В глубине души, думается мне, он был ошеломлен.

— Вы верите в успех? — спросил его Сийес.

— От Бонапарта можно всего ожидать, — ответил военный министр. — Альпы он перешел благополучно.

— В настоящее время, — заметил дипломат, нарочно растягивая слова, — он поставил на карту все.

— Ну, давайте без обиняков: что нам делать, если первый консул будет разбит? — сказал Фуше. — Можно ли заново собрать армию? Останемся ли мы по-прежнему его покорными слугами?

— Теперь Республики уже не существует, — заметил Сийес. — Он консул на десять лет.

— У него больше власти, чем было у Кромвеля, — добавил епископ, — притом он не голосовал за жизнь короля.

— Сейчас у нас есть повелитель. Сохраним мы его, если он проиграет сражение, или вернемся к Республике в чистом виде? — спросил Фуше.

— Франция сможет противостоять врагам, только если будет восстановлена сильная власть, как при Конвенте, — многозначительно заявил Карно.

— Я согласен с Карно, — сказал Сийес. — Если Бонапарт вернется побежденным, надо его прикончить; уж немало он нам насолил за эти семь месяцев!

— На его стороне армия! — задумчиво отозвался Карно.

— А на нашей будет народ! — воскликнул Фуше.

— Вы очень торопитесь, сударь, — возразил вельможа густым басом, который сохранился у него до сих пор, и ораторианец сразу умолк.

— Будьте откровенны, — сказал, внезапно появившись, бывший член Конвента, — все зависит от того, как обернутся события: победитель — всегда прав, побежденный — всегда прах.

— Раз уж вы находитесь здесь, Мален, — заметил хозяин дома, ничуть не растерявшись, — будьте нашим союзником.

И он знаком предложил ему сесть. Благодаря этому происшествию Мален, дотоле мало приметный член Конвента, и занял то положение, которое, как мы видели, сохраняет до сих пор. Он сумел молчать, и оба министра остались ему верны; в то время он оказался рычагом целого механизма и душою всей интриги.

— Этого человека никому еще не удавалось победить, — горячо воскликнул Карно. — Теперь же он превзошел Ганнибала.

— В случае несчастья — вот и Директория, — лукаво заметил Сийес, обращая внимание собравшихся на то, что их пятеро. — И все мы заинтересованы в том, чтобы сберечь плоды Французской революции, ведь мы трое сняли с себя рясы, а генерал подал голос за казнь короля. Что же касается вас, — обратился он к Малену, — вы владеете поместьями эмигрантов.

— Интересы у нас общие, — категорически заявил Сийес, — и они вполне совпадают с интересами родины.

— Редкий случай, — заметил дипломат, улыбнувшись.

— Надо действовать, — добавил Фуше, — сражение идет, а Мелас располагает превосходящими силами. Генуя уже сдана, и Массена сделал большую ошибку, отправив свою армию морем в Антибы; следовательно, у нас нет никакой уверенности в том, что ему удастся соединиться с Бонапартом, а в таком случае консул останется без подкреплений.