Колыбель - Валерий Владимирович Митрохин

Маруся ничего не сказала. Только на взгляд ответила взглядом.

— Ладно, — согласился Павлуша. От него не укрылся этот обмен. Он его обрадовал. Соединятся Маруся и Евграф — этот дом станет для Павлуши напрочь своим. И это море своим... И мальчишки, угощавшие его креветками, поглядят на него как на своего.

— Конечно, я тебя научу, Павел, как море охранять. Это тяжелая работа. Сегодня, чтобы ты знал это заранее, тебе надо припасть к морю всей душой.

— А что такое душа? Это, может, сердце или голова?

— Душа — это... — Руснак медленно повел взглядом по горизонту, — это стремление...

Они вошли в хату. Сначала сварили Спас-рыбу. Теперь Маруся ела ее, запивая отваром. В том же казанке с лавровым листом, пахнущим дальними странами, вскоре закипела креветка. Павлуша — еще горячей — набил ею карманы штанов. Глубокие карманы, наполненные креветкой до краев, потянули штаны книзу. Павлуша неловкой походкой выбрался со двора и торопливо зашагал на старый причал, где гомонила местная детвора.

— Угощать побежал, — заметила Маруся и оживилась.

— Пускай обвыкает, — согласился Руснак.

— Он бы давно, Павлуша, сошелся с детьми, да стыдился... Они его угощают всяким, а у него нечего вынести в отдарок, — продолжала Маруся.

Руснак снова поглядел на Марусю. Та ответила коротким взглядом. Руснак понял, что при Павлуше она смелее. Поднялся, чтобы выйти. Маруся тоже поднялась и неловко взяла его за руку.

— Скоро мы пойдем, Граня!

— Куда это?

— Надо Павлушу в детдом определять. Учиться ему надо, как дитю положено.

— Пусть и учится. У нас тут и школа имеется...

— Но ведь мы... как снег на тебя упали... У тебя своя жизнь.

— Нету у меня никакой своей жизни. И не было. Ты же знаешь... Так что живите возле меня. Я же вас не выгоняю!

— Спасибо, Граня! — Маруся вдруг опустилась на колени.

Руснак не успел двинуться, как припала Маруся седой маленькой головенкой к его пропахшей солью и камкой ноге.

— Эге! — вырвалось у Евграфа. — Этак не сгодится. Что это с тобою, а?

— Дорогой ты наш! — бормотала в парусину штанины Маруся. — Дай тебе бог добра!

— Ладно, ладно. — Руснак легко поднял Марусю. Держит в руках, вроде соображает, куда бы ее посадить в этой серой пустой хатенке. А она слабыми еще руками обхватила его бурую от загара шею, прильнула к нему и вроде бы кончилась. Даже дыхания ее прерывистого не слыхать.

— Ну ладно, ладно, — отвечал на ее порыв Евграф. — Все так, все это так...

Опять пересыхало озеро...

Павлуша, загоревший до цвета жженого сахара, серебрится легким мальчишеским пушком, особенно по хребтинке и на руках до локтей. Он бежит вдоль топкого края лимана, несет саперную лопатку, ищет прошлогоднее местечко, где брал с Евграфом рыжего червя для кефали. Кефаль пришла в залив. У Черных Камней жирует, у мыса. Но Павлуша этого редкого червя хочет добыть для Спас-рыбки. Перестала на осу клевать. А без этой рыбки нет жизни у Маруси. Снова согнуло ее в три погибели. Не ест, не пьет. Помертвела снова. Мертвая, хоть и ходит, хоть и дышит... И схватило же ее как раз, когда Руснака дома нет. Уехал Евграф в Досхрыбвод на совещание. Как раз в такое время, под осень, вызывает начальство инспекторов со всего побережья. К зиме инструктировать.

Но если бы Маруся хоть малым намеком показала бы ему, что ей плохо, что снова у нее начинается старое, Евграф не поехал бы. Он и сам знает не хуже тех, кто в Досхрыбводе инспекторам лекции читает, что и как надо делать.

Только он уехал — утром, как на вечер Маруся зашлась в боли. Сразу же память потеряла: хвать глечик, где раньше отвар был, а там пусто. Давно надобности в отваре не было. Казалось, Маруся и вовсе в нем не нуждается. Почитай, пять лет обходилась. Помолодела. И вот, надо же, сразу же все повернуло на прошлое. Снова боль возвратилась и согнула ее в старушку. Павлуша за снасти и к Черным Камням. Давай удить. Осы медленные тяжкие, а Спас-рыбка не берется. До вечера сидел, хоть бы что. Под самый конец, когда уже решил идти за рыжим червем, одна поймалась. Да ведь одна — это почти ничего. Три надо. Но Павлуша знал, что ни второй, никакой больше не будет. Сварил одну. Выпила Маруся отвар и уснула. А Павлуша кинулся рыжего червя раздобыть.

Где же, где это местечко? Убей не вспомнить... А солнце уже к морю припало. Еще час от силы, и стемнеет. Червь мелкий, верткий — не разглядеть будет.

Вдруг Павлуша увидел сидящих над озером мужиков. А в банках у них красный червь. Накопали. Запаслись уже. Павлуша кинулся мимо — туда, где чернеет ил, видать, мужиками развороченный. Давай и себе копать. Есть червь, есть рыжий. Пор-р-рядочек!

А в спину Павлуше:

— Че это он? Че, рыбоохрана за червем прибегла?

— А хто ее знает. С жиру небось...

— Эй, Павля! — Это сосед Жменя Фома. — Че, Руснак для отвода взгляда тебя к нам послал? Мол, и я, инспекция, ловлю кефаль на удку. Как все смертные.

Павлуша не обернулся: он спешит дотемна набрать червей, побольше.

— Молчит, крыть нечем. Видать, Руснак кого-то грабанул на кефаль, а бастрюка послал для отвода взгляда...

Павлуша оглянулся, смерил соседа по-руснаковски взглядом и, отерев лицо предплечьем, ответил:

— Маруся снова плохая. А Спас-рыбка не берется...

Мужики промолчали... Спустя время Жменя подошел.

— Ты, Павля, зря это роешь. Спаска и на червя не идет.

— За весь день только одна и подцепилась на осу.

— Тебе повезло, Павля. Теперь Спаски вообще нет у Камней.

— А куда же она подевалась?

— Тебе что, Руснак, посылая сюда, не объяснил?

— Его дома нет. — Сказал и прикусил язык. Евграф всегда наказывал не распространяться — дома он или в отъезде. — Маруся сколько лет ничего была, а тут вдруг сразу...

— Хана твоей Марусе, Павля, — икнул Фома.

Павлуша вскочил.