По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

Но Хёрст не помог ему, а другие люди, с их бесцельными движениями и неизвестными судьбами лишь раздражали его, поэтому он захотел оказаться в безлюдной темноте. Выйдя наружу, он сразу стал искать глазами виллу Эмброузов. Решив, что один из огоньков на холме, выше всех остальных, принадлежит именно ей, он успокоился. Хоть какое-то постоянство во всей этой путанице. Не обдумав заранее свой маршрут, он просто свернул направо, прошел через город и остановился у стены на скрещенье дорог. Отсюда было слышно шум моря. Иссиня-черные горы вздымались на фоне более светлой синевы неба. Луны не было, зато небо покрывал сплошной ковер звезд, и темные волны земли были усеяны огнями. Хьюит уже думал вернуться, но тут яркая точка виллы Эмброузов разделилась на три огонька, и он не устоял перед соблазном пойти дальше. Можно, например, убедиться, что Рэчел все еще там. Он шел быстрым шагом и очень скоро оказался у железной калитки их сада. Хьюит толкнул ее. Очертания дома внезапно четко прорисовались перед его глазами, тонкая колонна веранды выделялась на фоне бледно освещенного гравия. Хьюит заколебался. В глубине дома кто-то гремел кастрюлями. Он подошел к фасаду. По свету, падавшему на террасу, он понял, что гостиные с этой стороны. Он встал около угла дома, как можно ближе к свету. Листья ползучего растения щекотали ему лицо. Вскоре он расслышал голос. Голос звучал ровно, это был не разговор – по монотонности было понятно, что это чтение вслух. Хьюит подобрался чуть ближе. Он сгреб рукой несколько листьев, чтобы они не шуршали над ухом. Возможно, это читает Рэчел… Он вышел из тени в полосу света и отчетливо услышал целую фразу:

«И жили мы там с 1860 по 1895 год – самые счастливые годы моих родителей; а в 1862 году родился мой брат Морис – к радости отца и матери, поскольку ему было суждено доставлять радость всем, кто его знал».

Темп чтения ускорился, голос стал чуть выше – по интонации чувствовалось, что это конец главы. Хьюит опять отошел в тень. Последовала долгая пауза. Он только слышал, что в доме задвигали стульями. Он уже почти решил идти обратно, как вдруг в окне появились две фигуры – не более чем в шести футах от него.

– Это был Морис Филдинг, конечно, с которым твоя мама была помолвлена, – прозвучал голос Хелен. Она говорила задумчиво, глядя в темный сад, – ее внимание было явно занято не только предметом разговора, но и ночным видом.

– Мама? – переспросила Рэчел. У Хьюита заколотилось сердце, и он это отметил. Ее голос, хотя и тихий, был полон удивления.

– Ты об этом не знала?

– Я даже не предполагала, что существовал кто-то другой, – сказала Рэчел. Она была, несомненно, изумлена, но слова, произносимые обеими женщинами, звучали приглушенно и бесстрастно, потому что они говорили, стоя лицом к лицу с прохладной ночной тьмой.

– Я не знала женщины, в которую влюблялось больше мужчин, чем в нее, – призналась Хелен. – В ней была эта сила… Она умела радоваться. Она не была красавицей, но… Я думала о ней вчера во время танцев. Она умела расположить к себе любого человека, причем делала это как-то удивительно… весело.

Хелен погружалась в прошлое, тщательно подбирая слова, сравнивая Терезу с людьми, которых Хелен узнала после ее смерти.

– Не знаю, как это у нее получалось, – продолжила она, но умолкла. Во время долгой паузы было слышно, как ухнул сыч – сначала в одном месте, потом в другом, как будто он перелетал с дерева на дерево.

– Тетя Люси и тетя Кэти, как обычно, все исказили, – проговорила наконец Рэчел. – По их словам, она всегда была очень грустной и очень добродетельной.

– Тогда почему же, интересно, они только критиковали ее, когда она была жива? – сказала Хелен. Их голоса звучали очень тихо, как будто они качались на волнах в отдалении. – Если бы я завтра умерла… – начала Хелен.

Обрывки фраз казались Хьюиту необычайно красивыми, отвлеченными, даже таинственными, как то, что человек говорит во сне.

– Нет, Рэчел, – продолжил голос Хелен, – я не пойду гулять, в саду наверняка сыро, кроме того, я вижу не меньше дюжины жаб.

– Жаб? Это камни, Хелен. Пойдем. Там лучше. Цветы пахнут, – отозвалась Рэчел.

Хьюит отошел еще дальше. Его сердце билось очень часто. Судя по всему, Рэчел старалась вытянуть Хелен на террасу, а та сопротивлялась. Были слышны шарканье, уговоры, отказы и смех обеих женщин. Затем появился силуэт мужчины. Хьюит не мог разобрать, что они говорили. Через минуту все вошли в дом. Последовала мертвая тишина, и свет погас.

Он повернулся, все так же переминая в руке листья, сорванные со стены. Им овладело удивительное чувство радости и облегчения; после бала в гостинице все опять было надежно и спокойно, влюблен он в них или нет, а он в них не влюблен… Не влюблен, но как хорошо, что они есть на свете.

Постояв минуту-другую, он пошел к калитке. Во время движения чувства восторга, очарованности жизнью, ее полнотой теснились в его душе. Он начал громко читать стихи, но слова ускользали от него, и он запутался в строках и обрывках строк, в которых не было никакого смысла, кроме красоты слов. Он затворил калитку и побежал вниз по склону холма, петляя из стороны в сторону, выкрикивая всякую чепуху, которая приходила ему в голову. «Вот он я, – ритмично декламировал он, выбрасывая ноги то влево, то вправо, – несусь вперед, как в джунглях слон, срывая ветки по пути (он стал хватать побеги кустов, росших вдоль дороги), крича слова, много слов, чу́дных слов, про все на свете, бегу под гору, плету всякий бред сам для себя о дорогах, листьях, огнях и женщинах, выходящих в темноту… О женщинах! О Рэчел! О Рэчел!» – Он остановился и сделал глубокий вдох. Ночь казалась огромной и доброй, и, несмотря на тьму, внизу, в гавани и в море, как будто что-то двигалось и шевелилось. Он вглядывался, пока мрак не ввел его в оцепенение, и тогда он быстро пошел дальше, бормоча себе под нос: «А должен я быть в постели, сопеть и видеть сны, сны, сны… Сны и реальность, сны и реальность, сны и реальность», – повторял он