Холодная мята - Григор Михайлович Тютюнник

— Ну, старик твой сегодня наторгует… — смеется, обращаясь ко мне, рубщик. Затем кладет свой гильотиновый топор на колоду и с любезной улыбкой подходит к окошку.

— Вам, гражданочка, какой кусочек? Этот? Нет? Вот этот? Пож-жа-луйста. Два кило триста. — И через минуту уже подает дядьке деньги. — Вот как, хозяин, нужно. Вежливо!

Дядя резко сбивает шапку на бровь и чистосердечно, топом без вины виноватого восклицает:

— Да кто ж его знает, как оно тут у вас!..

Это сделало нам лучшую рекламу. Люди, толпившиеся у окошка, заулыбались, начали проталкиваться вперед, и тот, который оказался первым — это был широкоплечий парень во флотской фуражке, сшитой когда-то, видно, из бескозырки, — могучим басом, словно в бочку, прогудел:

— Мне, батя, вон тот кусок, сколько вытянет. Да смелее, смелее! Учитесь торговать, сказал когда-то один великий человек.

— Ну, еще кому на котлеты… — кисло гундосил сосед, хмуро поглядывая в нашу сторону — его покупатели перешли к нашему окошку. — Почти даром отдаю!..

Дядя клал мясо на весы осторожно, чтобы стрелка не раскачивалась, чуть не каждому давал с довеском, ласково приговаривая:

— Пожалуйста, пожалуйста. Сколько хотите, какого хотите. — И поворачивался ко мне: — Помножил?

На него смотрели почти влюбленно, а на меня, когда я подсчитывал, настороженно и подозрительно. Ловя эти взгляды, я тупел, в голове туманилось, потому подсчитывал приблизительно — лишь бы не больше… Меня раздражали руки, которые перещупывали мясо, по нескольку раз переворачивая каждый кусок с боку на бок, острые треугольные ногти, длинные накрашенные ресницы, приклеенные, наверное. Дядя, стараясь торговать «вежливо», переспрашивал: «Скоко?», «Ище?», «Хватить?» Но больше всего меня мучило это его — «Помножил?» Когда остались одни обрезки, к окошку подошли две старушки, у которых тряслись головы и руки, а глаза слезились. Они спросили у дяди:

— А хвостика или косточек не осталось, хозяин?

— Какая же еда из хвостика да косточек? — удивлялся дядя.

Старушки слепо посмотрели ему в грудь, пожевали губами и снова спросили:

— А требушинки нет?

От них несло водкой, табаком и ношеной одеждой.

Дядя за бесценок отдал им остатки мяса, сбил шапку на затылок и спрашивает меня:

— Что это за народ? У нас баба до последнего своего дня копается в земле, внуков нянчит, есть варит, а эти пьяные ходят да побираются… Черт его знает, как оно получается!..

Я молчал — устал от всего.

Дядя Никон свернул пустой мешок, подавил ладонью карман, чтобы деньги улеглись, потому что запихивал их туда, комкая, и сказал:

— Позаглядывай по магазинам, может, что путное купим, да пообедаем где-нибудь.

Сразу же возле мясницкой нас окружила толпа цыганок, растрепанных, с опавшими на плечи цветастыми шалями, в стоптанных туфлях на босу ногу.

— Давай погадаю, хозяин, добрый, хороший, — схватила одна из них дядю за руку. — Ты счастливый, богатый, наторговал за свинку, не поскупись на то, что правду скажу. Я не цыганка, я — сербиянка, вот те крест — ей-богу!..

Дядя высвободил руку и засунул ее в карман, где были деньги.

— Я и без тебя правду узнаю, как найду, — хохотнул он. — А ты и на руку глядишь, а брешешь, потому как я не свинку продал, а кабана.

Ко мне подошла молодая, красивая «сербиянка» и, улыбаясь огромными прекрасными глазами, сказала:

— Купи, красивый, платок своей невесте. Не платок — весна.

Она расстегнула жакетик и показала мне полуобнаженные груди, под которыми, туго перетянув тоненький стан, красовался черный платок в крупных ярко-красных и зеленых цветах.

— И вам не холодно? — спросил я, отводя глаза.

— Меня кровь греет… Купишь?

— Нет.

— Тогда скажи, пусть отец купит.

— Что тут у нее? — подошел дядя.

Цыганка прикрыла грудь, оставив на осмотр лишь платок.

— Краденый? — спросил дядя.

— Пойди ты теперь укради! — обожгла его злым взглядом цыганка и пошла прочь.

— Вот мошенники! — сокрушенно покачал головой дядя. — А гляди ты, угадала, что мы мясо продали!

— Еще бы не угадала, если мы только что из Мясницкой вышли и мешок вон весь в пятнах кровяных!

— А и то правда! — весело согласился дядя.

В магазинах он купил только инструмент: шершепку, рубанок, напильник, шпунт, ножовку, а потом бутылку лимонной водки — она покорила его своим цветом («Попробуем еще зеленой!»).

На улице дядя не пропустил ни одного автомата с газированной водой, осторожно, будто колеблясь, просовывал три копейки в щелку, держал некоторое время в ногтях, таких крепких, что ими шурупы в дерево можно было бы ввинчивать, затем быстро отдергивал руку и, склонив голову набок, ждал — нальет или не нальет? Я думал, что он просто забавляется. Но после четвертого или пятого захода дядько, уже не допив воды, сказал:

— Ты только подумай: хоть бы тебе один налил через верх, все не доливают! Эти автоматы тоже люди настраивают.

Мы зашли пообедать в первую попавшуюся столовую. Выбрали свободный стол, заставленный грязной посудой и залитый пивом, и устало уселись на стулья. Отдохнув немного, дядя развязал узелок с домашними харчами: свежей колбасой, мягкими, как вата, пирогами и тугими помидорами недавнего засола.

— Ты как хочешь, ешь это, а я себе чего-нибудь городского возьму.

Он вынул из кармана пухлую пачку денег и принялся пересчитывать их, разглаживая ладонью и складывая отдельными кучками: десятки к десяткам, трояки к троякам и т. д.

— Сто сорок, — сказал наконец. — А мы планировали наторговать сто семьдесят? Недобрали чуток. Ну да грець с ними. Скажем тетке, что пустили дешевле, мол, богатый привоз был…

После бутылки лимонной, которую мы осушили до дна и тайком отдали уборщице, нам стало так весело, что мы, забыв, где сидим, громко, перебивая друг друга на полуслове, стали рассказывать — дядя мне, а я дяде, — как мы торговали.

— Н-ну, той первой в-вы отрезали! — восклицал я восторженно.

— А вот та… ты видел: краля одна подходила, на тебя все поглядывала. Глаза — вот такие, ресницы — вот такие!.. Что? Не видел?! У-у, гром-девка!

— А вы, дядя… еще и того… поглядываете?

— Хе-ге! Любви, говорят, все возрасты покорны! Правильно говорят. Может, еще одну осушим, а? Или хватит, а то приедем домой без шапок…

Дорогой до автобусной остановки нас водило, как утром с тачкой. Но и это очень потешало нас, и, поддерживая друг друга, мы болтали обо всем на свете, сразу Же забывая, о чем именно.

Уже в автобусе, вспомнив молодую цыганку, я сказал Дяде:

— Дураки мы, дядя.

— Верно, дураки! — быстро согласился он, сидя с закрытыми глазами. И долго молчал. Потом поднял голову, посмотрел на меня посоловевшими глазами и спросил: — А почему дураки?

— Потому что