Даниэль Друскат - Гельмут Заковский

Хильда закинула руки за голову и ослабила узел волос. Она чуточку вспотела. Гомолла, мигая, смотрел на нее и думал: «Люблю вдохнуть запах разгоряченной женщины, стало быть, не такой я еще старик, мне нравится, когда от женщины немножко пахнет женщиной. Только всякими разными аэрозолями наверняка скоро до того доведут, что бабы станут вроде как быстрозамороженные, наподобие индюшачьей грудки в пластиковом пакете... странный вкус у нынешнего поколения... Черт, жара, куда меня мысли-то завели, необходимо сосредоточиться. Что там рассказывает эта аппетитная Хильда, поправляя волосы? Прах мертвецов, печальные останки, похоронят, по слухам, в Хорбеке. Выходит, они оттуда? Значит, все-таки!»

— В деревне все кувырком, скажу я вам, — рассказывала Хильда. — Слух пронесся с быстротой молнии. И знаете, кто такие эти покойники?

Штефан с полуоткрытым ртом, наморщив лоб, не сводил глаз с лица жены:

— Да говори же!

— Один, сказывают, Владек. Наш Владек, Макс.

Штефан кивнул:

— Так я и знал.

— Знал? — удивился Гомолла. — А сам полчаса назад прикидывался дурачком.

— Предполагал, — поправился Штефан и спросил: — А второй кто?

— Не догадаешься. — И Хильда сообщила, что это как будто тогдашний управляющий Доббин. Кстати, она никогда не верила, что он сумел удрать, когда пришли русские. Вечером накануне бегства она заходила в замок и слышала, как графиня приказывала Доббину оставаться на месте. Графиня хотела любой ценой спасти имение и совершенно серьезно потребовала от управляющего, чтобы в польском лагере не было ни малейших происшествий, ничего такого, что после войны можно было бы повернуть против нее. И все-таки, как видно, в последнюю ночь стряслось что-то страшное.

Штефан стер со лба пот.

— Но почему говорят, что обоих убил именно Даниэль? — спросила Хильда.

Штефан пожал плечами.

— Ты знал, — сказал Гомолла, — что один из убитых Владек, наш Владек, как говорит Хильда. Ну-ка, давай начистоту!

— Слушай... — простонал Штефан, — сил нет, полдень ведь, жарища, язык к нёбу прилип, мне ни звука не выдавить.

— Ладно, — Гомолла поднял трость. — Поедем к вам!

Штефан взял жену под руку.

— Надо ехать в Альтенштайн, — воспротивилась Хильда, — мы должны позаботиться об Ане. Пожалуйста, Макс, не разводи канитель. — Она доверчиво посмотрела на Гомоллу, но голова ее слегка дернулась и голос дрогнул, когда она сказала: — Ничегошеньки-то он не знает, все его так называемые предположения можно объяснить в двух словах.

— Нет. — Штефан покачал головой. — Нет, Хильда, мне известно чуть больше, чем ты думаешь, и самое время тебе узнать об этом.

Он подвел жену к машине, помог ей устроиться на заднем сиденье, пригласил Гомоллу сесть рядом с собой и быстро поехал к дому.

Дверь была заперта.

— Твоего отца нет дома?

Хильда подтвердила и испытующе взглянула на мужа. Он как будто почувствовал облегчение, услышав это? Макс попросил ключ. Она нервничала и долго рылась в сумке, пока наконец не нашла его среди массы мелочей, которые женщина таскает с собой. Штефан отпер дверь, впустил Гомоллу и жену в дом. Занавеси были задернуты, в комнате стояли прохладные сумерки, только чуточку пахло прелью, словно в склепе: в хрустальной вазе на столе увядал букет роз.

Хильда остановилась в дверях, ей было не по себе, страшновато, как утром, когда появилась Аня и начала задавать вопросы. Что сказал мальчишка? «Она думает, вы причастны к этому!» Хильда совершенно забыла, что она хозяйка, что, наверно, надо что-нибудь предложить Гомолле — хотя бы стул. Ей почудилось, будто она вовсе не дома, а у чужих людей, которые привели ее к себе, чтобы сообщить какую-то неприятную новость.

Глаза Гомоллы никак не могли привыкнуть к полумраку, он с напряжением осмотрелся: шкафы, блестящие, словно зеркало, — все дорогое, под стать Штефану, но Гомолле мебель показалась претенциозной.

Штефан возился у горки с посудой.

— Хотите чего-нибудь выпить? — Он оглянулся на жену — та по-прежнему в оцепенении стояла в дверях — и спросил:

— Что с тобой?

— Страшно мне, Макс.

— Почему?

— Ты уверял, что не имеешь к аресту Даниэля никакого отношения. — Он подошел к жене, взял ее за руку, бережно вывел на середину комнаты и придвинул ей кресло: — Садись, дорогая. — Потом сел сам. — Что касается ареста, тут я ни при чем, а вот к жизни Даниэля, к его судьбе, если хочешь, я очень даже имею отношение. Не можем мы ехать в Альтенштайн, пока я вам с Густавом об этом не расскажу.

Гомолла подошел к окну и откинул занавеску. Ему хотелось курить, вот и проверял, нельзя ли открыть окно. Во дворе над камнями струилась жара, солнце широким потоком хлынуло в комнату, заставив вспыхнуть мириады пылинок. Гомолла обернулся: лицо Хильды, точно в луче прожектора, белое как мел. Он выпустил штору, не желая, быть может, увидеть печать стыда на лицах обоих: «Лучше уж полумрак, пока вы будете рассказывать об этой истории. Что мне от того, коли я увижу, как вы бледнеете или краснеете, — мне хочется в конце концов узнать правду».

Он не торопил Штефана, не настаивал. Опустился в одно из мягких кресел, со вздохом откинулся на спинку, медленно закрыл глаза, и скоро им показалось, будто он спит.

10. Штефан начал рассказ:

— Когда мы в тот день возвращались с похорон, — между прочим, в Карбове действительно хоронили одного человека, но мы знали его только понаслышке, — так вот, на обратном пути мы все изрядно пображничали, день клонился к вечеру, солнце уже заходило...

Ему не забыть тот вечер. Окольными дорогами они возвращались в родной Хорбек. В Карбове траурная процессия вела себя чинно-благородно, но позже одним вздумалось еще посидеть за пивом, тогда как другие торопились с возвращением. Начались долгие споры, и по дороге домой компания распалась. Штефан отмечал это всякий раз, когда оборачивался, бросая свирепые взгляды на спутников. Он по-прежнему возглавлял шествие, но что это было за сборище? Следом за ним Виденбек и Хинц волокли мертвецки пьяного гармониста: бедолагу едва ноги несли, временами, когда «конвоиры» в последнюю минуту умудрялись спасти его от падения, грубо дергая вверх, инструмент, который болтался у него на животе, издавал жалостные звуки. Благочестивых хоралов и в помине нет — музыкант во всю глотку орал скабрезные припевки.

У облаченных в траур женщин