По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– К Савинкиным.

Сенька вздрогнул. Так на селе называли тюрьму. Ее устроили в кирпичном складе для кож, бывшего кожевенного завода братьев Савинкиных. Там были даже четыре просторные камеры с окнами, забранными решетками, с дубовыми дверями. Если в какой камере находился подследственный, то в бывшей конторе дежурил милиционер, Пантелеймон Лызлов или Егор Трофимов с винтовкой и наганом в кобуре. Глазастая проныра Лизка Заманиха снова узрела, как Пантелеймон и отводил Евграфа к Савинкиным.

И туда они и отправились уже в сумерках, положив в корзинку кастрюлю с горячей картошкой, бутыль молока, соли, хлеба и огурцов. Да еще коробку с самосадом и газету на самокрутки. Варька осталась дома. Поначалу Фофочка одна хотела идти, как-то так со значением глянув на сына, но тот, уловив этот взгляд, насупился и заявил, что пойдет тоже, и баста.

Шли, стараясь не попадаться на глаза селянам. Озирались, как воры на лай собак, мычанье коров во дворах, чьи-то голоса.

И уже на подходе к бывшему кожевенному заводу за шеренгой тополей столкнулись с пьяными мужиками, топтавшимися в обнимку. Услыхав шаги, один обернулся и воскликнул:

– На лайця и звер!

Это был белорус, лесник Королёнок, такая у него фамилия была. Вообще в Поречском уезде жило много белорусов, и в Каспле их было полно. Но то были обрусевшие вполне белорусы, речь их ничем не отличалась от русской, разве что звучнее слышны были «ч» и «ц». А уж лица, волосы, глаза – те же, что и у смоляков или рязанцев. Хотя – глаза, да, в глазах-то и мелькало временами некое другое выражение – то ли затаенной тоски, то ли меланхолии. Королёнок лишь недавно появился в Каспле, переехав откуда-то из Гомельщины, потому и говорил часто по-своему. Был он невысок, коренаст, лыс по верху, но щедро обросший по низу.

Он попытался отцепиться от своего товарища, но тот не пускал. Они то ли в драке сцепились, то ли в объятиях взаимопомощи.

Фофочка быстро поздоровалась, стараясь поскорее пройти.

– Стойця, грю. Тытуню… дайце.

– Нету у нас табаку, – отозвалась Фофочка.

– Эт… хто? – спросил второй, поднимая темное худое и длинное лошадиное лицо. – Хто, спрашиваю, здеся шляется?..

Это и был Лошак, колхозный конюх, на вид лядащий, а в деле семижильный, и особенно в драке. Если в клуб на вечорку заявлялся Лошак, да еще под хмельком, – жди большой бузы. Очень корявый и заносчивый был мужик, литовец Витас Урбонас, ну а на селе для всех – Витька Лошак.

– А ну!.. – рявкнул он и выпустил длинную очередь кондового мата.

– Ня дуры́! – попытался осадить его лесник.

Но Лошак вскидывал голову, мотал, будто гривой, сверкал белками глаз.

– Иди сюды!.. – орал он, маня Сеньку. – Дай закурить!

– Ма, – сказал Сенька, – может, чуть сыпанем им?

– Я те сыпану, – прошептала она и, схватив его за руку, дернула сильно.

– Куды?! Хто ты таков есть? А! Королёнок, лесное отродье, хто тама? – вопрошал он, качаясь из стороны в сторону, как древо под ураганным ветром.

– Да эти… Евграфские, – отвечал тот.

– А! Контра, кулачье недобитое. Куды крадетися?.. Что поджигать? Мою конюшню?!

Лесник икнул и засмеялся в русую широкую бороду.

– Чего гогочешь, метелка? – грозно спросил Витька Лошак.

– Приснилося тебе? Твоя конюшня!..

– А чья, твоя, что ли?.. Твои лошадки… серые… по лесу скачут да воют. А у меня – жеребцы! Иноходцы! И тяжеловозы!..

– Да ты сам жарабец хоць куды.

– Жарабец! – передразнил его Витька Лошак и вдруг размахнулся и ударил.

Королёнок сразу повалился, как сноп.

– Я те дам прикурить! – рычал Витька Лошак, нагибаясь над товарищем и добавляя ему.

Он, кажется, уже забыл про Жарковских. Фофочка снова с силой дернула Сеньку.

– Че ты, сдуревший совсем? – отчитывала она, когда они отошли подальше. – Нашел, с кем лясы точить. Это же темное отродье! Им бы токо нажраться самогонки да после кулаки почесать. Этот же Лошак – зверь. У него в ноздрях мох, загривок, как у медведя.

– Так это… – бормотал Сенька, – забьет еще лесника-то.

– Туда и дорога! – в сердцах воскликнула Фофочка. – Одним пьянчугой будет на земле менее. Они бы вот, вместо того чтоб кулачить да ломать хозяина, с пьянством покончили на Руси. Тогда б новая-то жизнь и началася. Это б и была настояшшая революция-то.

– Это они пили от безысходности.

– А теперика?

– То родимые пятна прошлого.

– Не прошлого, а русской нашей породы! – в сердцах воскликнула Фофочка.

– Ха, а эти… литовец да белорус.

– Дак в жилах у них уже то же самое – самогон!

Сенька озадаченно улыбался, дивясь этому выводу матери.

– Наш-то Евграф – золото, – не утерпев, добавила Фофочка.

Да, Адмирал был равнодушен к спиртному. Остальные все пили, кто больше, кто меньше, по праздникам, будням, утром, днем и в глухую полночь, всегда и везде. Пил и Семен, пил и бухгалтер, отец Жемчужного, и даже Роман Маркович любил побаловаться кагором или хотя бы вишневой настойкой. Крепко мог выпить и Дюрга, правда, не разгонялся дальше, как многие, наутро никогда не похмелялся, работа на прохладе, говорил, лучший опохмел, с потом вся дурь и выходит, да еще на перекур самовар поставить и крепко чайку заварить.

Наконец они приблизились к кожевенному заводу Савинкиных.

В конторе окно было темное. Фофочка хотела туда пойти, но Сенька властно задержал ее.

– Погодь, мам.

И взошел на крыльцо сам. Только хотел постучать, как дверь и открылась и на крыльцо, тесня его назад, вышел Егор Трофимов с худой шеей, торчащей из ворота гимнастерки, в фуражке, галифе и сапогах, ушастый и с усами.

– Стой на месте! Пароль! – сказал он.

– К-какой пароль? – растерялся Сенька.

– Такой. Тебе чего?

– Егор Саныч, – позвала Фофочка, приближаясь к крыльцу. – Здрасте.

Голос ее звучал просительно, пристыжено. Егор глянул на нее сверху.

– Все зрасте-до-свиданья на завтрева. А сёдня – поворот кругом и ша-а-гом арш!

– Нам бы… – начал Сенька, но Егор его оборвал.

– Кому не ясно? – спросил он и пошел на Сеньку буром.

Тот чуть не свалился с крыльца, сбежал на землю, едва на ногах устоял. Хорошо, что корзинка была у Фофочки.

– Чего это вы, дядя Егор? – спросил Сенька обиженно.

– Егор Ляксандрыч, – тут же поправил его Трофимов. – Чай не пироги у тебе в гостях кушаю – а на службе по охране домзака. Внял?

– Внял…

– Егор Саныч, у вас же наш Евграф? – жалобно спросила Фофочка.

Сенька даже не узнал совсем этот голос и удивленно посмотрел на мать. Она глядела просительно снизу вверх и прижимала руку к груди, а то и вовсе отрывала ее и протягивала как за подаянием.