Камень небес - Валерий Викторович Дмитриевский

начал с собой в баню брать, приучая его к жару. Мальчуган попискивал, но Виток, на малом пару тихонько похлёстывая его веником, приговаривал: «Баня без пара, что щи без навара». Отправив розового, как три поросёнка, сына домой, он залезал на полок и парился сам, чувствуя, как тело обволакивается приятной истомой. В невесомости выплывал в предбанник и долго отдыхал, приоткрыв дверь на улицу и попивая морс, приготовленный Дашей. Вернув силы, шёл намыливать жёсткую мочалку и оттирал кожу до блеска, а волосы отмывал до скрипа. Прежде чем одеваться, снова долго сидел на скамье и смотрел, как на плечах выступают капли, словно роса на траве. И шёл домой, почти физически ощущая чистоту каждой своей клеточки.

Хорошо жить в своём доме! Вот уже почти год прошёл, а Виток не переставал сравнивать. Ни тесноты, ни шума, никакого Одессы за стенкой, всё в доме на своих местах. Даша понемногу наводила уют, Виток облагораживал двор – живи да радуйся. И деньги в этом году появились: отменили валютный коридор, поэтому за намытое золото завод дал настоящую цену – уже за первую посылку заплатил в пять раз больше, чем обычно. Конечно, основные доходы Мишке и его приближённым достались, но и всем прочим, даже которые не работали на россыпи, он выделил от щедрот достаточно. И осень радуется, балует солнышком, да ещё своих монет подсыпает – золотых и медных. Сейчас и матерям можно деньги посылать, что там на их пенсии купишь. Надо бы, наконец, и погостить у них, ведь как началась эта свистопляска шоковая, не до поездок было. Даша вот совсем затосковала, недавно сказала Витку:

– Ты подумай, ведь мамы наши сколько уж лет одни живут. Они же не молодеют, им помогать надо. Как ты меня увёз, с тех пор мы и не были у них… А может, вообще уедем отсюда домой?

«Домой», – сказала Даша. Виток почувствовал, как его кольнула обида. Он давно привык, что до́ма он здесь, в посёлке. Комната в общаге хоть и была неуютной, но он с ней настолько сжился, до таких мелочей знал её всю – каждую трещинку в штукатурке, каждую щербатинку в половицах, – что, когда переезжали, у него заныло в груди. Сюда приехал почти пацаном, сюда через двадцать лет привёз Дашу, здесь сын сделал первые шаги… А новый дом – сколько на него положено трудов, сколько пришлось пережить тоскливых минут, когда он думал, что никогда не достроит его. Сколь многому пришлось научиться, сколько всего надо было достать – найти, купить, попросить, обменять, украсть даже. И вот он стоит – такой красивый, уютный, ставший уже родным. А Даша говорит – уедем домой… Нет, мамин дом тоже родной, греющий душу воспоминаниями, но всё-таки он остался далеко, и не столько по расстоянию, сколько во времени. Нельзя уже вернуть его, как нельзя вернуть детство. К нему надо будет привыкать снова.

Он тогда ничего не ответил Даше. Но мысли о матери всё чаще стали тревожить – ей уже за семьдесят, как она там управляется с хозяйством, помогает ли кто. В редких письмах она никогда ни на что не жаловалась, горевала только, что хотела бы на внука взглянуть, да и Виток давно не приезжал, хоть бы фотографии прислал. С Дашиной мамой они встречались часто, вместе скучали по детям и внукам, понимая, что повидаться с ними пока остаётся только мечтать.

Но теперь, когда жизнь немного наладилась, можно отправить Дашу и детей… не домой, а на родину. Зимние каникулы проведут там и вернутся. А уезжать отсюда совсем – ну, как уезжать, когда вся сознательная жизнь, считай, прошла здесь? Да и отвык он от городской жизни, хотя городишко-то их под Рязанью был скорее большой деревней, чем настоящим городом. И там совершенно другие люди, другие отношения, другие пейзажи – всё другое, с чем он расстался давным-давно и почти забыл… Чисто теоретически Виток прикидывал, где бы он мог там работать. Даше-то устроиться проще, а вот геология в тех краях если и есть, то совсем неинтересная – какие-нибудь изыскания под строительство, разведка пород на щебень или поиски воды. После Севера с тайгой и горами, изюбрями и медведями, молибденом и золотом это всё равно что с истребителя пересесть на «кукурузник» и опылять разной химией поля. И денег таких он там не заработает, да и дом оставлять кому-то чужому жалко. Три года строил, пожить бы в нём хотя бы столько же. Год всего и прошёл…

И всё-таки как он себя ни уговаривает, а ведь права Даша. Матерям чем дальше, тем тяжелее будет, и что толку помогать им деньгами да бодрыми новостями в письмах? Одиночество – вот что самое страшное… Приезжая к матери в отпуск, Виток через две недели начинал скучать по своему далёкому посёлку, с нетерпением ждал отъезда, а мать грустно смотрела на него и старалась напоследок угадать все его желания, готовила его любимые блюда, разрешала курить в комнатах, словно могла удержать его этими поблажками. Виток злился на её предупредительность и не понимал, что вот он-то вернётся к друзьям, к любимой работе, а она останется в этих стенах совершенно одна, и длинными зимними вечерами ей и слова сказать будет некому…

Нет, уезжать всё равно когда-то придётся. И не о своих удовольствиях, не о своих желаниях нужно думать, а о… Не любил Виток торжественных, пафосных слов, и этого слова мысленно не произносил, но всё, что он понимал о необходимости быть рядом с матерью, другие называют словом «долг».

21

– Пока тебе подпишут здесь бумаги, шляпа ты фетровая, – сказал грубый Корнеев, – и пока кончатся все разговоры, ты здесь и накупаешься, и назагораешься, и на лыжах находишься, и женишься, и разведёшься…

«Сказка о Тройке»

В очередной раз выслушав от Витка размышления по поводу возвращения на родину, Пётр высказался туманно:

– Всему своё время. Кончилась молодость, начинается период, который называется «на склоне лет».

Виток спросил:

– Это ты к чему?

– Я в последнее время чувствую, что переступаю какую-то черту, – задумчиво сказал Пётр. – Или уже переступил. Вот бегали мы с тобой по горам, по тайге, ничего не боялись, ни о чём не думали. Ты-то особенно. Да и я всё на Лариску оставил – дом, сына, письма родителям. Работа, работа… Трудная, интересная, рисковая. Приезжаешь с поля – чувствуешь себя если не героем, то человеком, достойным уважения. Бытом занимаешься, как чем-то вроде досадного