Али и Нино - Курбан Саид

— У твоей матери были очень тяжелые роды, Али хан. Но ведь в то время не принято было приглашать к своим женам европейских врачей.

Мы сидели с отцом на крыше, и голос его звучал грустно:

— Когда у твоей матери усилились схватки, мы дали ей выпить толченые бирюзу и алмаз. Но это не очень помогло ей. Чтобы ты стал набожным и храбрым, мы повесили твою отрезанную пуповину на восточной стене между саблей и Кораном. Потом ты носил ее на шее, как талисман, и ни разу не заболел. А в три года ты сорвал этот амулет с шеи и выбросил, вот с тех пор и начались твои болезни. Сначала, чтобы отогнать их от тебя, мы ставили в твоей комнате вино, сладости, раскрасили петуха и пустили в твою комнату. Но ты продолжал болеть. Потом нашли какого-то знахаря, живущего в горах. Он привел с собой корову. Корову закололи, знахарь распорол ей брюхо, вытащил кишки, а тебя положил в брюхо. Через три часа тебя достали оттуда, ты был весь красным. Но все болезни, как рукой сняло.

Из дома доносились глухие, протяжные стоны. Я сидел неподвижно, и не слышал ничего, кроме этих стонов. Они становились все громче и всё отчаянней.

— Сейчас она проклинает тебя, — спокойно промолвил отец. — Все женщины во время родов проклинают своих мужей. В старину после родов закалывали барана, и женщина кропила его кровью постель мужа и ребенка, чтобы изгнать из дома злых духов, которых она призывала во время родов на голову мужа.

— Сколько это может продлиться, отец?

— Часов пять, шесть, может, десять. У Нино узкий таз.

Он умолк. Может быть, вспомнил мою маму, которая умерла при родах. Потом он неожиданно поднялся.

— Подойди сюда.

Мы разулись и опустились на колени на коврики для намаза. Сложили руки — правую поверх левой — и отец сказал:

— Сейчас мы можем помочь ей только этим, но молитва важней любого врача.

С этими словами отец поклонился и начал молиться по-арабски:

— Бисми-ллахи-еррахмани-рахим[15].

Кланяясь на коврике, я повторял за ним слова молитвы:

— Альхамду-лиллахи-раби-л-алемин-ар-рахмани-рахим-малики-яумидин[16].

Я закрыл лицо руками. Стоны Нино продолжали доноситься до, моего слуха, но теперь они уже не действовали на меня. Мои губы сами собой шептали аяты Корана:

— Ийяка-на-буду-ваийяка-настаин[17].

Ладони мои бессильно опустились на колени, и я в полнейшей прострации слушал шепот отца:

— Ихдинас сирата-лмустагим сирата-ллазина-анаммта-алаихим[18].

Красные узоры на коврике сливались в одно целое. Я приник лицом к ковру:

— Гаира-лмагдуми-алаихим-вала-ззалвн[19].

Мы лежали, распростершись пред ликом Всевышнего, и повторяли на языке арабских бедуинов молитвы, которые некогда в Мекке Аллах вложил в уста Пророка.

Крики Нино стихли. Я сидел на ковре, перебирал четки и шептал про себя тридцать три имени Всевышнего.

Кто-то коснулся моего плеча. Я поднял голову, увидел чье-то улыбающееся лицо. Человек что-то говорил мне, но я не слышал его слов. Отец тоже смотрел на меня. Я встал и медленно спустился по ступенькам.

Занавески в комнате Нино были задернуты. Я подошел к кровати. Нино лежала бледная, вся в слезах. Она молча улыбнулась мне, а потом на чистом азербайджанском языке, на котором она почти не говорила, прошептала:

— Девочка, Али хан, очень красивая девочка. Я так счастлива.

Я сжал ее ледяные руки. Нино закрыла глаза.

— Не позволяйте ей спать, Али хан, она должна некоторое время бодрствовать.

Я коснулся пальцем пересохших губ Нино, она бессильно посмотрела на меня. Женщина в белом переднике протянула мне сверток, в котором лежала маленькая, сморщенная куколка. У нее были маленькие пальчики и большие бессмысленные глаза. Куколка плакала, широко раскрыв ротик.

— Ты только погляди, какая она красавица, — сказала Нино, играя ее пальчиками.

Я взял сверток. Куколка уже заснула, и ее сморщенное личико было очень серьезным.

— Назовем ее Тамарой? — прошептала Нино.

Я согласился, потому что это имя носили и христианки, и мусульманки.

Кто-то вывел меня из комнаты. Взгляды всех были устремлены на меня. Мы с отцом вышли во двор.

— Возьмем коней и поскачем за город, — предложил отец. — Нино скоро уже сможет уснуть.

Мы вскочили на коней и галопом понеслись меж песчаных холмов. Отец что-то говорил, и до меня с трудом дошло, что он пытается утешить меня. Не знаю, почему он решил, что я нуждаюсь в утешении, я был чрезвычайно горд, что у меня родилась эта сонная, задумчивая девочка с бессмысленными глазами.

* * *

Снова потекли дни, одинаковые, как камешки на четках. Нино подносила Куколку к груди, тихо напевала ей по ночам грузинские песни и, глядя на это свое маленькое, сморщенное подобие, задумчиво качала головой. Со мной она обращалась пренебрежительно, даже жестоко, потому что я был мужчиной, существом, неспособным перепеленать ребенка.