Крутоярск второй - Владимир Васильевич Ханжин

Хотя тепловоз был достаточно заправлен водой, Кряжев сходил с двумя бидонами в лабораторию — взял воды про запас. Специального цеха водоподготовки в депо еще не было, и лаборатория временно взяла на себя экипировку единственного тепловоза.

Поднялся с бидонами на локомотив. Дверь осталась открытой.

Неподалеку от тепловоза, за лабораторией, начиналась станция. Она жила своей обычной, полной движения и звуков жизнью: стучали на стрелках и стыках вагоны, лязгала автосцепка, свистели паровозы, непонятно и зычно покрикивало диспетчерское радио. Кряжев не замечал, не слышал этого движения и этих звуков, как не замечал, не слышал и разноголосой шумной жизни, кипевшей но другую сторону тепловоза, за большими двухъярусными окнами цеха подъемки. И вдруг — оклик. Он прозвучал издалека, с другого конца станции, даже не станции, а с перегона, и подействовал на Кряжева, как толчок. Машинист выпрямился, прислушался. Оклик повторился — бесконечно знакомый, спокойный и требовательный. ФД-20-2647 возвращался из рейса. И хотя на станции раздавались свистки маневровых и поездных паровозов, хотя в депо, на топливном складе и повсюду вокруг тоже то и дело звучали свистки паровозов, у них не было ничего общего с тем голосом, который подавала его сорок седьмая. Это был единственный, неповторимый голос.

Он взял сорок седьмую восемь лет назад, взял из деповского тупика, поржавленную, разоренную; на трубе уже мостились галки, еще немного — и свили бы гнезда.

У каждой машины, как и у человека, своя судьба: у какой счастливая, а у какой и горькая. Оттого ли, что сразу после завода попадает машина в плохие руки, оттого ли, что ей с первым большим ремонтом не повезет, но случается, что словно проклятие повисает над ней: вечно пережог топлива, вечно неполадки и всякие казусы. Машинисты нарекают такую машину «холерой» и шарахаются от нее. Сажают на «холеру» самых отпетых — бракоделов, аварийщиков, — эти соглашаются, все равно податься некуда. Ездят они и клянут ее на чем свет стоит: машина немощная, неэкономичная, заработки низкие. А тут еще товарищи смеются: «Что, «холеру» обкатываешь?» Да пропади она пропадом, колымага окаянная! Скорей бы довести ее до ручки и сплавить куда-нибудь.

В конце концов попадет машина в запас.

Сорок седьмая была «холерой». Теперь нет в депо машины более экономичной и более мощной. Кряжев с достаточным основанием мог сказать, что вложил в нее душу.

Со стороны станции снова прозвучал знакомый гудок. «Отцепилась, пошла в депо», — подумал Кузьма.

Из девяти членов бригады семеро остались на сорок седьмой. Утешение как-никак. Позаботятся, не чужие ей.

Впрочем, утешение было не в этом. Кузьма потрогал холодную рукоятку контроллера тепловоза, огляделся, словно впервые попал сюда. «Ничего, подружимся», — мысленно произнес он.

Пришли Юрка Шик и Асхат Зульфикаров, оба в форменных фуражках, в черных, тоже форменных, полупальто, в черных брюках, заправленных в сапоги, если не смотреть на лица, сущие близнецы. Но лица — ничего общего. Чернота бровей и смуглость кожи Зульфикарова лишь подчеркивали, как ярко белобрыс, розовощек и голубоглаз Юрка. Зульфикаров важен и деловит, Юрка же не в силах сдержать улыбку, и в глазах его столько радости и торжества, что кажется, они умоляли каждого встречного взять себе хоть частичку этой радости и этого торжества.

Из-за тепловоза неожиданно появился Овинский. Машинист спустился ему навстречу. Секретарь партбюро молча пожал ему руку. Потом поздоровался с помощниками, тоже за руку. Окинул взглядом локомотив, сделал несколько шагов от него.

— Чего-то вроде не хватает для торжественности…

Юрка не выдержал, вмешался, весь загораясь:

— Надо написать на корпусе крупными буквами — «Спутник»!

Овинский улыбнулся своей обычной скупой улыбкой.

— Почему «Спутник»?

— А разве плохо! Название ему такое дадим — «Спутник»!

Секретарь партбюро обернулся к машинисту:

— Как считаете, Кузьма Кузьмич?

Кряжеву было не до Юркиных затей. Но он не хотел осаживать своего помощника и молча потрепал его по плечу. Шик покраснел от удовольствия.

Подошли Инкин, Тавровый, Лихошерстнов, начальник станции и еще какие-то командиры. Все уважительно здоровались с Юркой за руку.

«Если бы она могла видеть!» — подумал он. Юрка был слишком счастлив, чтобы подумать об этом с огорчением. Просто ему очень хотелось, чтобы библиотекарша видела и чтобы ей было так же хорошо, как ему.

Дважды возвращаясь из очередной поездки, Шик поднимался по крутой скрипучей лестничке на второй этаж красного уголка и дважды заставал дверь закрытой. Тогда он отыскал заведующего техническим кабинетом. «Заболела библиотекарша-то, — разъяснил Сырых. — В больницу положили, в городе». Юрка не допытывался подробно, что с ней. Наверное, пустяки какие-нибудь. Полежит и вернется.

Конечно, думал Шик, когда библиотекарша вернется из больницы, она узнает то, о чем говорят сейчас во всем депо, да, наверное, и на всем отделении. Но, пожалуй, ей уже не испытать такой радости, какую испытывают сейчас кругом люди. И кто знает, поймет ли она сполна, какое место занимал в этой радости Юрка…

Заревел деповский гудок, объявляя обеденный перерыв и одновременно приглашая на митинг. Уже успевшая скопиться около тепловоза небольшая толпа быстро разрасталась и уплотнялась.

Притащили переносный горбатенький мостик — по таким мостикам в цехе подъемки переходили через ремонтные канавы. Его установили поперек пути, перед кабиной тепловоза; те перила, что были обращены к толпе, завесили красной материей.

На мостик поднялся Овинский и открыл митинг.

За мостиком, вместе с отделенческим и деповским начальством, стояли Кряжев, Шик и Зульфикаров; начальство в синих плащах, тепловозники в своих черных суконных полупальто. Машинист держал голову прямо. На лице отчетливо проступили рябинки. Помощники машиниста стояли, смущенно потупившись. Асхат сделался смуглее, а Юрка розовее обычного.

Из толпы, не слушая Овинского, неотрывно смотрел на тепловозную бригаду Хисун. Анатолий вернулся из рейса, только что сдали сменщикам машину. В этот рейс он ездил помощником машиниста — заменил Юрку.

Среди событий, которые случились в депо нынешней осенью и которые всесторонне обсуждались машинистами в «брехаловке», история Хисуна занимала хотя и не первейшее, но весьма приметное место.

— Толька Зараза прижился на сорок седьмой-то, — замечал кто-нибудь из машинистов, затянувшись «Беломором» и выпустив дым издревле принятым в Лошкарях манером — вбок, через уголочек рта. Дым терялся в сероватом, как туман, воздухе «брехаловки». Здесь курили без перерыва.

На замечание активно откликались:

— Ведь на какой машине прижился.

— Говорят, вкалывает как зверь, Кузьмич не жалуется.

— Еще пожалуется. Хисун себя покажет.

Но шли дни, а Хисун себя не «показывал». И снова вспыхивал разговор в помещении нарядчика:

— Даве встретил я Хисунову женку. С чекушкой. Спрашиваю в шутку: неужли себе чекушка-то? Дэк ведь получка, отвечает,