Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

Венецианца бил и хаял нашу

Республику, я взял его за глотку:

— А, пес обрезанный!

И нож ему — вот так!

Актер, изображавший Мавра, мог с этим текстом разыграть его самоубийство в виде действа «Драка с невидимым Турком» — зрелище должно было быть варварское, но не лишенное своеобразного великолепия.

Что же касается недостающей стопы Феофана, которая и напомнила Авелю о Турке, то он утверждал, что «…сised» в забавном словосочетании «сirсumсised dоg», «пес обрезанный», во времена Шекспира произносилось на два слога, и стоп там ровно столько, сколько требуется.

Тем временем мы продолжали читать поэму о «Большом Толчке». Феофан приговаривал разные занятные вещи. Недурен, в частности, был намек на «дефект массы»:

Свет — светский повеса,

Чем более светит, тем менее веса.

А описание второй стадии Толчка, на которой создавались ядра атомов углерода и железа:

… и уголь сварился в чугунные ядра

Да чуть водорода, да плюс эмцеквадра —

заставило Авеля одобрительно улыбнуться:

— Неологизм! — Однако, прочитав, что фотоны «алели вдали», он поморщился. Тут Феофан произнес довольно длинную апологию о том, что спектры весьма удаленных тел смещены в сторону красных расцветок. Когда-то синие, они были ближе, но с тех пор все время алеют.

Авель попросил прощенья, и мы изучали «парад светил» в полном благодушии.

Там черные дыры сжимались и гасли

Иные в туманностях тухли и вязли

Иные раскисли в гигант голубой

И тянутся по полю сами собой

За шлейфом галактик в спиральных ливреях

Как красные карлики в белых пигмеях.

Вон, смотришь, кружит розоватый титан

Весь в протуберанцах косматых сутан,

Светил патриархи проходят базаром

Квазаром с надутым султаном пульсаром,

А Солнце из шелка расшитых штанин

Глядит как одетый в шафран мещанин,

Который нажил ослепительных сует

И светом в орбиты планетные дует…

Заключительные строки поэмы:

Космической пылью засыпан туман,

И мир — сотворен… Засыпай, Финнеган! —

тоже не вызвали особых дискуссий.

Все было ясно.

Феофан ждал, что мы скажем, однако сказать что бы то ни было было не так-то просто.

Разумеется, Феофан в поэзии понимал не больше, чем бегемот. Чего-то в нем этакого не хватало. Уяснить более глубокую причину мог бы Авель, но он мечтательно уставился в угол комнаты, обращенный к скоплению внутри созвездия Стрельца.

Я же вовсе не знал, что сказать, а потому смотрел то себе в ноги, то на Феофана.

МЕЖДОМЕТИЕ

— Ах, Феофан, — произнес, наконец, Авель.

— Ох, Феофан, — вздохнул я.

— Что — Феофан? — спросил Феофан.

— Увы, Феофан, — затянули мы оба.

— Ну — и…? — повторил Феофан.

— Феофан, Феофан! — воскликнул я.

— Да, Феофан, — подхватил мой лучший друг.

— Нет, Феофан, — я поддакнул ему.

— Феофан так Феофан, — согласился Феофан и направился к двери. — Спешу к Луизе. Благодарю вас.

Дверь захлопнулась. Послышался звук удаляющихся шагов.

В СТРАНЕ ЧУДЕС

— К которой это Луизе пошел Феофан? — спросил я.

— Как? Ты не знаешь Алисы? А в «Стране Чудес» ты тоже никогда не бывал?

Я знал, что для физиков устроили недавно отдельный бордель. Он помещался в забавном домишке с заячьими ушами в трубе и мещанскими занавесочками по подоконникам. Хотя бывать мне там и не случалось, я обратил внимание на намалеванную детским почерком жестяную вывеску «Страна Чудес» над резным крылечком.

— Неужели Феофан туда таскается?

— А что ему остается? Куда все, туда и он.

— А эта Алиса — хоть ничего баба?

— Баба — как тебе сказать, она у них там одна-единственная, — отозвался Авель. — Очередь. Я раз заглянул из любопытства. Обстановка как полагается: зеркала, зеркала… Столики, журнальчики, шахматы. Все маленькое, как в детском саду. Вокруг навалом игрушек — атмосфера невинности и фантазии. Чайник кипит. И полно физиков. Сидят тихо, все трезвые. Спрашиваю одного:

— Вы последний?

— Это зависит от системы отсчета.

Я ему в тон:

— Скажем, если принять хозяйку этого очаровательного уголка за начало координат.

Он мне:

— Ха-ха-ха. Что-то я вас здесь раньше не встречал. Вы не из обсерватории? У кого кончали?

— Нет, — говорю, — не из обсерватории. Но вы мне все-таки, пожалуйста, ответьте, кто тут последний при условии, что множество упорядочено относительно вектора ожиданий.

— А как вы насчет нелокальной конгруенции?

Я призадумался. Даже стало на секунду стыдно за человечество. Или шутит? Отвечаю как можно осторожнее, чтобы и его зря не обидеть, и самому не вляпаться:

— Когда речь заходит о пространстве простейших событий, я становлюсь сторонником чисто сингулярного подхода.

— Ах, сингулярного… Придется вам тогда посидеть, подождать…

— Хорошо, но за кем я?

— О, за кем угодно.

— А за вами можно?

— За мной? В каком смысле?

Снова покрываюсь горячей краской, но тут является из объятий Алисы клиент и громко делится впечатлениями:

— О, как она растет!

Оказывается у нее манера — в известные моменты она выкрикивает «Ой, я вытягиваюсь!» или «Ой, я опять сокращаюсь!». А эти болваны довольны: девушка, а реагирует как математическая функция, хоть в ряд Фурье разлагай.

Выходит Луиза — ростом она лет на одиннадцать, ножки циркулем, сухие ручонки, платьице до колен, челка, бантик, косичка, носик, веснушки. Выходит и объявляет нараспев, словно былых времен поэтесса:

— Как я росла… Как монотонно и мучительно росла я…

Ей отвечает всеобщее сюсюканье, поцелуи в воздух. Клиенты кричат:

— Алиса, ты просто обязана, обязана почитать нам про Ваньку-встаньку!

Та долго ломаться не обучена, возносится обеими ножками на детский стул и декламирует:

ВАНЬКА-ВСТАНЬКА

Встанька видит Ваньку

— Вставай-ка — говорит.

Ванька отвечает:

— Голова болит.

— Что за уголовщина! —

Давай дивиться Встанька,

— Проще быть не может,

На голову встань-ка!

Ваньке удивиться

Очередь подходит:

Смотрит, удивляется,

Стоит и не уходит.

Читает истово, с выраженьем, чистым и звонким ребячьим голосом. Слышны крики:

— Гоголь-моголь! Гоголя-моголя!

Читает «Гоголя-моголя»:

Полез Гоголь-моголь в бутылку

Хвать пробку об дно кирпичом.

Его не подцепишь на вилку,

И штопор ему нипочем!

Умиление переходит в высший градус, олухи орут:

— Какая пронзительная иррациональность!

— Какое тонкое смещение подсознательных планов и ракурсов!

— Какой смелый отказ от обыденных средств