На сто первой версте - Александр Александрович Аннин

я не видел ни одного папы, который бы приводил мальчика или девочку в наш детский сад. У большинства детсадовцев пап не было вообще, а у кого были папы, те почему-то их в детский сад не провожали и домой не забирали. «Еще чего, – объяснила мне бабушка. – Он ребенка возьмет, а потом по дороге встретит кого-нито из товарищев и с ними вино пить будет. Нет, нельзя детей папам отдавать из детского сада. Мало ли что, под машину потом ребенок попадет, не укараулит его папа, на папу надёжа – как на ёжа».

– А почему на ёжика плохая надежда? – спрашивал я.

В сказках ёжик всегда был добрым героем, положительным, а тут вдруг стал сомнительным товарищем. Как так?

– Потому что, Саша, есть такая поговорка: «Я верю всякому зверю, а ежу – погожу». Вот почему на ёжа плохая надёжа. Как на папу пьяного.

И я видел только сердитых, усталых, крикливых мам, а еще чаще – толстеньких или худых, юрких или неповоротливых, но всегда – тихих бабушек.

А тут – папа. И не просто папа, а всем папам – папа!

У-ух, какой же это был папа! Высокий, трезвый, веселый и очень добрый. Я сразу изменил свое мнение о непьяных дядях – выходит, и они могут быть людьми свойскими, душевными. Конечно, Ира Иванова правильно воображала и задавалась, раз у нее такой папа. Она говорила свысока, отстраненно и надменно: «мой папа», «у меня есть папа, а у тебя нет». При этом она знала что-то такое… Она знала больше, чем я, это точно. Это чувствовалось во всем ее поведении и очень меня злило. Да, она знала, что у большинства девочек и мальчиков нашего детского садика нет папы. И то, что у нее он есть, само по себе уже делает ее особенной. Она – из какого-то другого мира, где царят иные отношения. У нее есть папа, и он не просто есть где-то там, а он тут, всегда рядом. Он не сидит в тюрьме, как у других детей, не развелся с мамой, как у третьих, не пребывает в непрерывном запое, как у четвертых. Он не умер от водки и не угробился по пьяному делу (не раздавлен машиной или поездом, не отравился политурой, не замерз насмерть на заднем дворе магазина, не забит, развлечения ради, в милиции).

Когда я попытался растолковать Ивановой, что у меня тоже есть папа, она ответила равнодушно-презрительно: «А вот и неправда. Твой папа и мама уехали. А тебя оставили бабушке. Я все знаю».

Я тогда очень был сердит на бабушку, я думал, что это она все рассказала про меня. Бабушка божилась, давала истинный крест, что она ничего такого никому не говорила. Я ей не верил, взрослые всегда обманывают детей, они думают, что дети ничего не понимают.

А на самом деле, конечно, в нашем городе и без бабушки все про всех всё знали. А уж про городское начальство – тем более, даже говорить нечего (а мама, заместитель редактора газеты «Знамя труда» и член бюро горкома партии, таковым начальством считалась безусловно). Совсем недавно Ленька Князев, которому не нравилось, что за меня заступается его старший брат Пашка, а самого Леньку все время учит уму-разуму, сказал мне: «Почему вы так плохо живете, ведь у тебя мама – большой начальник в горкоме? Мне моя мама все рассказала, а у вас даже газа нет, а у нас есть, папа сделал» – «Неправда, мы хорошо живем! Давай драться!» – кричал я с обидой, а сам знал, что Ленька говорит правду, что живем мы очень плохо и бедно. От Ленькиной правоты мне было еще обиднее.

Я бывал в гостях у разных мальчиков, даже в квартирах всамаделишных бывал, и везде всегда было тепло, а в квартирах были холодильники со всякими продуктами, а у нас было холодно возле пола и холодильника не было. И еще у нас всегда на половиках лежал мусор от поленьев и золы, и бабушка постоянно мела пол.

– Давай один на один! – кричал я Леньке. – Не сладишь!

Мы были на новой терраске в доме Князевых, там еще пахло свежими досками, и никого в тот момент больше не было рядом. Я увидел, как Ленькины глаза вспыхнули злой радостью – наконец-то Пашка не сможет помешать, он за стенкой, на кухне!

Мы сшиблись, Ленька повалил меня на пол, а я все бил его куда-то в бок, а он ловко перекатился и сбросил меня на ступеньки перед входной дверью, а сам придавил меня собой сверху.

И вдруг завопил от боли – мы и не слышали, как на шум и топот наших ног выскочил на терраску Пашка и схватил Леньку сзади за ухо.

– Нечестно! – кричал Ленька. – Мы один на один!

Мы с Ленькой заревели одновременно, и это спасло меня от унижения – ведь по правилам проигравшим драку считался тот, кто первым заплакал, а тут мы оба размазывали слезы по лицу: я от обиды, а Ленька – от боли.

– А ты молодец, – похвалил меня Пашка. – Не сдрейфил.

– Все равно я победил, – бубнил одно и то же Ленька.

– Ничья, пацаны, – помирил нас добрый Пашка. – Пошли на пустырь, я новый самопал сделал, испытаем.

Для нас с Пашкой и Ленькой тогда начиналось время самопалов, поджиг со свинцовыми пулями и самодельных хлопушек из спичечной серы, магния, селитры и древесного угля. Но ни разу Пашка не дал мне унести самопал или поджигу с собой – хоть на денек! Пашка постоянно следил, чтобы мы с Ленькой, не дай Бог, не поранились.

Я не рассказывал Ивановой про оглушительные хлопки самопалов, сделанных из согнутой трубки, гвоздя и черной резинки для волос. Я понимал, что девочкам это не интересно. Но я, конечно, выложил ей свою затаенную мечту, даже не мечту, а предвкушение, скрываемое мною даже от бабушки: скоро у нас в доме будут крысы! Иванова сначала сморщилась брезгливо, но потом я увидел в ее глазах интерес. И началось…

– Хочешь, я тебе про крыс расскажу? – приставал я к Ивановой, когда видел, что она сидит одна.

– Не хочу, – отвечала эта вредина-валедина.

– А почему? Я видел крыс, а ты видела?

Я врал напропалую, ведь до сих пор я видел только мышей. Ира задумывалась, глядя куда-то вверх.

– На картинке – видела. У меня книжка есть, «Алиса в Стране чудес», там крыса нарисована. Папа мне эту книжку читает.

– А я сам читать умею, я бабушке вслух книжки читаю, – говорю я. – Про путешествия, называется «Дети капитана Гранта».

– Подумаешь, – говорит Ира и уходит.

На прощание она к тому же выпячивает в мою сторону свою попу, оборачивается и показывает язык.

Читаю по ее губам: «Дурак!»

Я рассказываю об этом бабушке, когда мы вечером идем домой.

– Да она с тобой заигрывает, Санька, – убеждает меня бабушка, но я ей не верю.

– Неправда, бабушка, ты не понимаешь, она меня дураком назвала!

– Ну и что. Ты тоже ей скажи, что она дура.

– Я уже сказал. Она водиться не хочет.

– Захочет, – уверенно говорит бабушка. – С таким кавалером любая девочка водиться захочет.

Помню, мне тогда не нравилось слово «кавалер», я не хотел быть кавалером, потому что если несколько раз подряд сказать «кавалер», то получалось «валерка». А Валерка-Рыжий был у нас в детском саду самым вредным мальчиком из всех, он ломал чужие игрушки, потому что у него игрушек вообще не было никаких. Он говорил всем, что его папа уехал работать на Север, но бабушка сказала мне, что его папа сидит в тюрьме за драку.

8

Дядя Валя, папа Иры Ивановой, приходил в детский сад раньше всех других взрослых, он работал слесарем на заводе «Комсомолец», и у него, по словам Иры, смена заканчивалась днем, а начиналась рано-рано утром, когда Иванова со своей мамой еще спали, поэтому мама приводила Иру в детский сад к восьми утра, а папа забирал ее после смены, когда мама еще была на своей работе. А по субботам дядя Валя и приводил Иванову, и забирал из садика. Брата или сестры у Иры не было, и я обрадовался, начал рассказывать о Кате, как мы с ней придумываем разные сказки, но Ира сказала вдруг сердито:

– Дура твоя Катя!

И встала с качелей, пошла куда-то от меня, а я бежал рядом, заглядывал в ее гордое лицо и все повторял:

– Почему она дура? Почему?

– Дура, вот и все, – твердила Ира.

«Если Катя дура, тогда зачем мне с тобой вообще водиться?» – думал я, тяжело ворочая мозгами.

Я снова