Встретимся в музее - Энн Янгсон

такой уникальной и ни на кого не похожей, ей достаточно было побыть в помещении совсем недолго, чтобы ее аромат сохранился в воздухе и после ее ухода. Офис, который Вы описываете, – это место, в котором Вы нечасто видели Биргитт, она и сама бывала там лишь изредка, насколько я поняла, но, даже если бы Вы никогда в нем не бывали, Вы могли почувствовать потерю, едва оказались бы в пространстве, которое она некогда занимала. Я могла бы почувствовать нехватку Эдварда только в самой материи зданий, где он родился.

В последнее время, с тех пор как начала писать Вам, я все чаще задумываюсь о своем браке. Я пришла к осознанию, что, хотя без остатка посвятила себя семье в бытовом смысле, кое-что я все-таки утаила. Я не делилась в браке той частью внутренней жизни, которая происходит, когда никто и ничто не требует моего внимания. Я всегда щедро откликалась на физические и эмоциональные нужды Эдварда, считала своей прямой обязанностью делать все возможное, чтобы он чувствовал себя комфортно, всегда поддерживала его в работе. Но полюбить ферму так, как любил ее он, я так и не смогла. Я чувствовала себя тряпочкой, которая бережно проходится по поверхностям, обеспечивая чистоту. Если бы Эдварда однажды попросили выразить такие затейливые размышления в словах, он скорее назвал бы себя сердцем и легкими фермы. Решись он сказать мне правду, ему пришлось бы признать, что ферма значит для него больше, чем я. Что он любит меня лишь как одну из шестеренок и клапанов, благодаря которым ферма работает как часы.

Дальше я начала размышлять, как сложилась бы жизнь, если бы Эдвард не был фермером, если бы он не был так зациклен на ферме и своей работе. Смогла бы я тогда делиться с ним самыми потаенными мыслями и чувствами, смогла бы я достигнуть той точки, когда мне казалась бы пустой любая комната, из которой он вышел? Вы наверняка скажете, что так думать глупо. Все равно что сказать: «Если бы я вышла замуж за другого мужчину, я могла бы быть счастлива». Какая глупость, сказала я себе, как только эта мысль появилась в моей голове. Все равно что предположить, что его отношения с Дафной Тригг, женщиной несравнимо более поверхностной, чем я, женщиной, которая куда понятнее выражает радость, печаль и неудовольствие, так вот, что его отношения с ней можно в какой-то степени оправдать тем фактом, что, смирившись с браком с ним, я не смогла смириться с моим местом в социальной иерархии. Я живу на ферме как обслуга, тащу на себе груз ее истории и ежедневное бремя забот. Ничто не может оправдать его поступок. Никто не может оправдать предложение, которое они мне сделали. Компромисс был бы унизителен для всех нас.

Из окна квартиры Беллы я наблюдала за тем, как Дафна и Эдвард выходят из подъезда. Дафна сделала было шаг из-под козырька, но тут же вернулась обратно: дождь все еще шел. Эдвард побежал через парковку к машине и подогнал ее как можно ближе к подъезду, где Дафна пряталась от дождя. Мне он такой любезности никогда не выказывал. Я поняла, что он сделал бы это, если бы я попросила. Дело в том, что я никогда не просила. На месте Дафны я спокойно приняла бы тот факт, что машина стоит на парковке, что до нее несколько шагов и что у меня есть ноги. Возможно, в чем-то Дафна больше подойдет Эдварду. Она заставит его обращать на себя внимание.

В тот сырой дождливый день я поняла, насколько была нужна Эдварду, чтобы ему было уютно и комфортно: не особо. То есть я в принципе не очень нужна ему в жизни. А раз я не нужна, то и оставаться у меня нет причин.

На следующий день я приехала на ферму и зашла в кухню. Дафна и Эдвард сидели за столом и пили чай, так же как мы с Эдвардом на протяжении стольких лет. Я заметила на столе мой вязаный чехол для чайника. Эдвард поспешно встал, его щеки залил румянец, в глазах мелькнула надежда. Дафна просто поднесла кружку к губам, не понимая, продолжать ли пить чай или поставить кружку на стол. В момент нерешительности она уронила кружку, и та разбилась о каменный пол. Разлетевшись от места падения, осколки оказались под кухонным гарнитуром, где – в этом я ни секунды не сомневалась – им предстояло лежать еще долгие месяцы.

– Я приехала за вещами, – сказала я, проходя мимо них.

– Ты уезжаешь? – спросила Дафна. В выражении ее лица читалась надежда. Она понятия не имела, какой груз я оставлю на ее плечах, как только выйду из комнаты.

Эдвард пошел за мной. В спальне, где я тут же начала паковать вещи, он закрыл дверь и сказал, что готов прервать отношения с Дафной, если это заставит меня остаться. Сказал, что нет необходимости следовать предложенному ими плану, если он меня не устраивает. Мы могли бы вернуться к прежней жизни.

– Я ухожу не только из-за Дафны, – сказала я. – Я ухожу, потому что считаю, что моя жизнь здесь, с тобой, далеко не предел моих мечтаний. – Эдвард сел на кровать и закрыл лицо руками. – Жизнь со мной тоже не предел твоих мечтаний, так ведь? Иначе ты не пошел бы к Дафне.

– То есть ты говоришь, что не только я во всем виноват, – отозвался он.

– Именно.

– Ты вернешься?

– Буду приезжать. У меня здесь два сына, внук и внучка.

– Куда ты поедешь?

– Как доеду, сообщу.

Он отнес мои чемоданы к машине. Дафна по-прежнему сидела за столом, в эпицентре разлетевшихся осколков. Я сняла с чайника вязаный чехольчик и сунула к себе в сумку.

– Ой… – выдохнула она.

– Свяжи себе другой, – сказала я, и в этих словах отчетливо звучала мелочность, но произнести их было так приятно.

Эдвард стоял и смотрел мне вслед, пока я поворачивала за угол дома. В его жизни осталось все, что для него важно. Я искренне верю, что без меня он будет так же счастлив, как и со мной, как только найдет того, кто займется хозяйством. И что-то мне подсказывает, что это будет не Дафна.

Здесь, вдали от всего света, на торфяном отшибе, на выселках с кислой почвой, я перечитывала «Болотных людей». Я снова рассматривала фотографии тела Толлундского человека, читала описание того, что лучше всего сохранилось. Сердце, легкие, печень; желудочно-кишечный тракт; гениталии; головной убор. Я взяла с собой свою вязаную балаклаву,