Отец Сережа - Марина Евгеньевна Чуфистова

– А что Полина?

– За что вы так с ней? Все время намекаете на одно, а оказывается совсем другое. Вы ей совсем не оставили шансов. Бедная девочка с распаленной этим злым гением фантазией бросается в объятия других… Кстати, поведение Котовского тут не кажется правдоподобным. Неужели он и правда такой?

– Я и сам его не понял.

– Теперь Дубров. Сколько раз вы хотели вывести его на чистую воду… и как будто в последний момент передумали. Вам стало его жаль? Вы ведь накопали что-то на него? Вы и этот его помощник Котовский.

– Я накопал только то, что до меня накопал предыдущий настоятель с паранойей.

– Его паранойя оказалась на руку.

– Нет. В документах никаких доказательств причастности Дуброва. А дневниковые записи отца Никиты едва ли являются весомыми аргументами.

– Тогда смерть Машеньки совершенно жестока и неоправданна.

– Ее имя навсегда в наших поминальных списках.

– А как сложилась жизнь у Матвея?

– Я не знаю.

– Такие персонажи всегда вызывают недоумение. Зачем вводить, когда неизвестно, чем закончится их линия.

Отец Иоанн закашлялся. И приступ длился долго.

– Отец А. совсем отказался от веры? – спросил осипшим голосом игумен.

– У меня ее отобрали.

– Господь не отбирает свои же дары.

– Может, у меня и не было никогда этого дара. Может, я только делал карьеру там, где считал для себя возможным. Я циник. И здесь я не ради Него, а ради тебя, Сережа. Отец Иоанн.

– Ко всенощной звонят. Ступай, отец А.

– Кстати, а почему отец А.?

– Это еще с семинарии. – Игумен улыбнулся. – На лекции о безмолвной молитве вы подносили ладонь к уху и тоненько так говорили: «А?» А если серьезно, чтобы вас не узнали.

Отец Иоанн закрыл глаза и чуть повернул голову в сторону. Жест, означающий, что аудиенция окончена. Отец А. уже в дверях обернулся:

– Благословите, отче.

– Пообещай отстоять всенощную и помолиться за меня. – Игумен не повернулся и не открыл глаз.

– Обещаю, Сережа.

Он вышел.

В Казанском храме отец Никодим служил «историческую всенощную», как он ее называл. Эту аскетическую практику он выполнял по большим праздникам и по настоянию игумена. Иногда она совпадала с всенощной перед воскресной службой, иногда среди недели отец Иоанн вдруг давал послушание, не объясняя, что это за дни такие особенные. В этот раз он сказал только:

– Мы настолько погрязли в земной суете, что для обретения подлинной свободы надо как следует помолиться.

И, хотя сам игумен остался в своей келье, он не сомкнет глаз, как и вся братия в эту ночь.

Несколько раз отец А. проваливался в сон и видел себя молодым священником, к которому пришла красивая женщина с таким же красивым мальчиком. Она пришла за утешением и руководством. И мальчик с самыми ясными глазами слушал и учился. И казалось молодому священнику, что есть в нем Божий дар, искра, что разгорится в пламень и согреет много людей. И приходил к молодому священнику другой молодой священник, и говорили они как братья, как любимые сыновья одного отца. И просыпался отец А., стоя среди черной братии, и пел вместе со всеми «Благослови, душе моя, Господа», и шептал так же, вторя всем, «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя».

С рассветом отец А. обессилел так, что упал на колени перед образом Пресвятой Богородицы и думал, что отдыхает, а сам совершал земные поклоны. И совершил он сто земных поклонов, прежде чем кто-то тронул его за плечо. Отец Иоанн, Сережа, стоял перед ним в белом шелковом подряснике, и лицо его было гладко выбрито и молодо. Храм пустовал. Отец А. понял, что уснул в поклоне, но все-таки сказал:

– Ты ведь меня обманул, Сережа. Я говорил с той девочкой, уже молодой женщиной. Она и правда умерла, а ты сотворил чудо.

– Разве я мог сотворить чудо?

– Мог, еще как мог!

– Нам не дано совершать чудес.

– А кто же тогда ее исцелил?

– И правда – кто?

Отец А. проснулся на полу. Отец Никодим тряс его за плечо:

– Идем, брат.

– Все хотел спросить. Что у вас в карманах звенит?

– Ключи.

– Зачем вам столько ключей?

– Чтобы помнить о грехах.

– А почему ключи?

Отец Никодим пожал плечами:

– Никто не выбрасывает старые ключи.

И они вышли из храма. Морозный воздух тут же стер всю сонливость. Отец А. потянулся, разминая затекшую спину. Пробежаться бы по лесу в это чудесное утро, искупаться бы в Пинеге, вдохнуть этот розово-золотой рассветный блеск. Но ударил колокол. Ударил он двенадцать раз.