Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

Тогда у нас было много историй: однажды Урьель выпил молоко вместо того, чтобы налить его в маслобойку, а малыш Рамон, совсем кроха, взбирался на деревья и засыпал в их ветвях. А я однажды принесла гальки с реки и положила себе в кровать, потому что хотела спать, как рыбы.

Потом его не стало, моего Папи, и с ним не стало нашего дома. Но в день, когда его забрали, перед самым нашим уходом я его видела. Поддавшись обману ума, я увидела Папи на солнечном поле в широкополой соломенной шляпе, которую он всегда надевал по утрам; он стоял, наклонившись, и тянулся к земле руками, а потом выпрямился, лицо показалось из-под шляпы, и он посмотрел на меня, поднял руку и помахал мне. Его лицо оказалось на свету; сколько в нем было радости, сколько любви. Я схватила за руку Урьеля. Смотри, воскликнула я. Но когда я снова взглянула на поле, то было выжжено и чернело рядом с руинами нашей фермы, а Папи исчез; точнее, его там и не было. Черная лестница фермерского дома поднималась в небо.

Мы пошли по дороге; нас подвозили водители грузовиков. Мы стерли ноги, те обросли толстыми мозолями. Я решила, что раз видела, как папа тянулся рукой к земле в том месте, где стояла обугленная лестница, значит, военные его убили. Что мы будем есть? – спрашивала я его во времена плохого урожая, когда была еще маленькой и умещалась у него на коленях. Не волнуйся об этом, малышка, отвечал он. Для таких забот у тебя есть я. А ты иди играй, Петро, и найди мне красивый камушек.

23

Та же девочка Петрона

Утро четверга прошло у нас с Кассандрой как обычно: мы собрались в школу, почистили зубы. По дому ходили на цыпочках, но, услышав малейший звук, замирали и прислушивались ко всему, что говорила мама. Школьную форму мы надели с несвойственной нам аккуратностью. Натянули длинные синие гольфы и завернули их ниже колена, зашнуровали ботинки, заправили белые рубашки в серые юбки, завязали тонкие синие галстуки, поправили нашивки со школьной эмблемой на школьных курточках. Но в школу идти мы не собирались. Кассандра не сомневалась, что сегодня Петрона выйдет на работу и мама устроит ей допрос из-за сна. Моя сестра хотела знать, что ответит Петрона. Она собиралась раз и навсегда выяснить, что же все-таки творится с Петроной. Для этого мы должны были остаться и подслушать.

Я тоже думала, что Петрона придет, но представляла ее окровавленной у ворот нашего сада, потому что не сомневалась: угроза, о которой она говорила, наконец ее настигла. Я вспомнила ее слова: ты же не хочешь, чтобы моя кровь оказалась на твоей совести? И дала себе слово, что буду защищать Петрону – от Кассандры, от мамы, да от кого угодно.

В ванной, пока Кассандра ходила по дому и набивала наши рюкзаки припасами, я засыпала маму вопросами.

– Мам, а ты когда-нибудь была королевой красоты? – Голос звучал спокойно; по крайней мере, мама не заметила, что я нервничаю.

Она красила ресницы перед зеркалом.

– Я? Нет. А что?

У меня в горле пересохло.

– Просто ты очень красивая.

Кассандра прошла мимо открытой двери и заглянула в мамину комнату.

– Я была самой красивой девушкой в деревне, – ответила мама, пошире открыла глаз и коснулась ресниц черной щеточкой.

– Правда? Самой-самой?

– Да! – Она положила тушь на раковину. – Парни готовы были умереть, лишь бы я сходила с ними на свидание. Меня называли райской птичкой, и я была очень разборчива. Ты тоже должна быть разборчивой, Чула. – Мама снова взяла тушь. – Никогда не соглашайся идти на свидание с первым, кто попросит.

Я подошла ближе к двери и краем глаза увидела, как Кассандра взяла банку с мелочью и высыпала мне в рюкзак.

– Поняла, мама, не буду.

Мама вытянула губы в трубочку и накрасила их красной помадой.

– В школе ведите себя хорошо, ладно?

Я показала Кассандре поднятый вверх большой палец; та вошла, и мы поцеловали маму на прощание.

На пути к воротам квартала, где останавливался школьный автобус, я вспомнила все, что рассказывали об опасностях Боготы. Хотя Пабло Эскобар сидел в тюрьме и можно было не бояться людей на мотоциклах и заминированных автомобилей (хотя как не бояться, если они все равно взрывались), уровень преступности в нашем городе был очень высок. Мамина подруга рассказывала, как ее тетя и кузина ехали в автобусе и какой-то мужчина шепнул девочке на ухо: мол, отдай мне свое кольцо. Кольцо не снималось, и тогда он отрезал девочке палец. По словам маминой подруги, ее кузина даже не вскрикнула, а просто спрятала руку в карман пальто, потому что грабитель пригрозил убить ее мать, если она хотя бы пикнет. Все поняли, что случилось, лишь когда карман пропитался кровью и кровь закапала на пол. А грабителя давно уже и след простыл. История была из ряда вон; уж не знаю, стоило ли ей верить. Но я верила другой маминой подруге, которая рассказывала, как шла по улице Боготы и какой-то мужчина схватил женщину за сережки и выдернул их из ушей. Мочки той женщины разорвались пополам. А мужчина убежал с золотыми сережками в окровавленных кулаках. Я сняла сережки и положила их в карман юбки.

Когда мы подошли к воротам и охранник нас увидел, он сложил газету, снял ноги со стола и уставился на нас. Мама велела ему за нами следить. Я поняла, что легко улизнуть теперь не получится, но, может, это было и хорошо. Может, лучше, если мы с Кассандрой доедем до школы, а мама пусть сама разбирается с Петроной и ее проблемами. Но никто не знал всей правды. Мое сердце билось все быстрее; мне казалось, что я, и никто другой, должна помочь Петроне. Кто, кроме меня?

Забрезжил рассвет. Стараясь не шевелить губами, Кассандра пробормотала:

– Будем ждать до последнего.

Мы вышли за ворота квартала и стояли на углу, там, где остальные дети из нашего района ждали школьных автобусов.

– Что это значит? – спросила я, тоже стараясь не шевелить губами.

Кассандра закатила глаза.

– Просто делай, как я скажу. И постарайся не вызвать подозрений.

Сестра велела мне вести себя как обычно, когда ждали автобус. Мы стали ходить взад-вперед по тротуару, курить воображаемые сигареты и выпускать белые клубы дыма, так как дыхание затуманивалось на холоде.