Мать - Максим Горький

Она согнулась, поставила локти на подоконник и вдруг, точноее ударили по голове, бессильно опустилась на колени, закрыла лицо руками иглухо застонала.

Сложив тяжелые руки Егора на груди его, поправив на подушкестранно тяжелую голову, мать, отирая слезы, подошла к Людмиле, наклонилась наднею, тихо погладила ее густые волосы. Женщина медленно повернулась к ней, еематовые глаза болезненно расширились, она встала на ноги и дрожащими губамизашептала:

- Мы вместе жили в ссылке, шли туда, сидели в тюрьмах… Пороюбыло невыносимо, отвратительно, многие падали духом…

Сухое, громкое рыдание перехватило ей горло, она поборолаего и, приблизив к лицу матери свое лицо, смягченное нежным, грустным чувством,помолодившим ее, продолжала быстрым шепотом, рыдая без слез:

- А он всегда был неутомимо весел, шутил, смеялся,мужественно скрывая свои страдания… старался ободрить слабых. Добрый, чуткий,милый… Там, в Сибири, безделье развращает людей, часто вызывает к жизни дурныечувства - как он умел бороться с ними!.. Какой это был товарищ, если бы вызнали! Тяжела, мучительна была его личная жизнь, но никто не слыхал жалоб его,никто, никогда! Я была близким другом ему, я многим обязана его сердцу, он далмне все, что мог, от своего ума и, одинокий, усталый, никогда не просил взаменни ласки, ни внимания…

Она подошла к Егору, наклонилась и, целуя его руку,тоскливо, негромко говорила:

- Товарищ, дорогой мой, милый, благодарю, благодарю всемсердцем, прощай! Буду работать, как ты, не уставая, без сомнений, всю жизнь!..Прощай!

Рыдания потрясали ее тело, и, задыхаясь, она положила головуна койку у ног Егора. Мать молча плакала обильными слезами. Она почему-тостаралась удержать их, ей хотелось приласкать Людмилу особой, сильной лаской,хотелось говорить о Егоре хорошими словами любви и печали. Сквозь слезы онасмотрела в его опавшее лицо, в глаза, дремотно прикрытые опущенными веками, нагубы, темные, застывшие в легкой улыбке. Было тихо и скучно светло…

Вошел Иван Данилович, как всегда, торопливыми, мелкимишагами, - вошел, вдруг остановился среди комнаты и, быстрым жестом сунув руки вкарманы, спросил нервно и громко:

- Давно?..

Ему не ответили. Он, тихо покачиваясь на ногах и потираялоб, подошел к Егору, пожал руку его и отошел в сторону.

- Не удивительно, с его сердцем это должно было случитьсяполгода назад… по крайней мере…

Его высокий, неуместно громкий, насильственно спокойныйголос вдруг порвался. Прислонясь спиной к стене, он быстрыми пальцами крутилбородку и, часто мигая глазами, смотрел на группу у койки.

- Еще один! - сказал он тихо.

Людмила встала, отошла к окну, открыла его. Через минуту онивсе трое стояли у окна, тесно прижимаясь друг к другу, и смотрели в сумрачноелицо осенней ночи. Над черными вершинами деревьев сверкали звезды, бесконечноуглубляя даль небес…

Людмила взяла мать под руку и молча прижалась к ее плечу.Доктор, низко наклонив голову, протирал платком пенсне. В тишине за окном усталовздыхал вечерний шум города, холод веял в лица, шевелил волосы на головах.Людмила вздрагивала, по щеке ее текла слеза. В коридоре больницы металисьизмятые, напуганные звуки, торопливое шарканье ног, стоны, унылый шепот. Люди,неподвижно стоя у окна, смотрели во тьму и молчали.

Мать почувствовала себя лишней и, осторожно освободив руку,пошла к двери, поклонясь Егору.

- Вы уходите? - тихо и не оглядываясь, спросил доктор.

- Да… На улице она подумала о Людмиле, вспомнив ее скупыеслезы:

«И поплакать-то не умеет…»

Предсмертные слова Егора вызвали у нее тихий вздох. Медленношагая по улице, она вспоминала его живые глаза, его шутки, рассказы о жизни.

«Хорошему человеку жить трудно, умереть - легко… Как-то япомирать буду?..»

Потом представила себе Людмилу и доктора у окна в белой,слишком светлой комнате, мертвые глаза Егора позади них и, охваченная гнетущейжалостью к людям, тяжело вздохнула и пошла быстрее - какое-то смутное чувствоторопило ее.

«Надо скорее!» - думала она, подчиняясь грустной, но бодройсиле, мягко толкавшей ее изнутри.