Пункт третий - Татьяна Евгеньевна Плетнева

– Не говорите ему, – вмешался молчавший до тех пор худой и прыщавый курсант, – не говорите, он у нас отличник, а мы это только что сдавали, Уголовный кодекс, вот и посмотрим, какой он отличник.

Валерий наморщил лоб и отвернулся к окну. Ветер лупил по стеклам снежной крупой, за окном мелькали убогие постройки придорожных поселков, и оттого вагон казался уютным и обжитым домом.

– Вот 191-ю – помню, – задумчиво сказал отличник, – а вы, Саша, случайно, не путаете?

– Не путаю, – отвечала она. – Ментов не били[56].

– Стойте, стойте, – закричал вдруг Рустам, коверкая слова от возбуждения, – она ж мне на экзамене попалась, как там?.. Клеветнические измышления, порочащие советский строй, в устной или письменной форме, караются сроком… сроком до трех лет или исправительными работами…

– Точно, – сказала Александра Юрьевна. – Вы, наверно, тоже отличник.

– Нет, – горячился узбек, – нет, у меня только по уголовному праву пятерка, зато…

– Значит, ваш жених антисоветчик? – строго спросил Валерий. – А вы? Разделяете его убеждения, а?

– Разделяю, – беспечно отвечала Александра Юрьевна. – Еще и как разделяю.

За столом воцарилось молчание.

– Чайку бы надо еще взять, – вербализовал наконец ситуацию прыщавый. – Под чаек и разговоры приятней.

Офицеры пошли за чаем, и с Александрой Юрьевной остался только Рустам; он молчал и поглядывал на нее растерянно и удивленно.

– Под чаек и поспорим, – сказал Валерий, шлепая стаканы на стол; стажировка его началась раньше назначенного срока. – Такая девушка хорошая и вдруг – антисоветчица. Берите чай, Саша, не стесняйтесь.

Под чаек действительно завязался долгий и безнадежный спор из тех, в которых собеседники могут понять друг друга не лучше, чем верблюд и белый медведь, обсуждающие климатические проблемы.

Уже через четверть часа Александра Юрьевна выдохлась и заскучала; будущие отрядные воспитатели сообщили уйму бесполезных и разнообразных сведений о стройках народного хозяйства, о бесплатной медицине, образовании и прочих благах.

«Виды не скрещиваются, – тосковала она. – Дарвин, что ли, это доказал. Человеческие подвиды, во всяком случае».

Юноши атаковали ее азартно и бестолково.

– Ладно, – сказала Александра Юрьевна, заманив противника в глубь своей территории, – стройки-то пусть себе строятся. А вот в Евангелии сказано: Богу – Богово, кесарю – кесарево. И если кесарь, как у нас, на Божье зарится, так хрен ему.

– Так это ж выдумки все, – застенчиво сказал прыщавый.

– А вы и в Бога верите? – растерялся Валерий. Их, наверно, учили, что спорить с верующими трудно и бесполезно. – Тогда понятно.

Поезд шел быстро, снежная крупа шуршала по стеклу, на столе тихонько позвякивали пустые стаканы.

– Тогда понятно, – повторил Валерий. – Давайте лучше в карты сыграем, если вам вера позволяет.

День

1

– Ну что, лейтенант, сыграем? – обратился к Виктору Ивановичу пожилой мужик в грязной путейской безрукавке.

– Что? – переспросил Васин, отрываясь от своих путаных и тревожных расчетов. – А ты почем знаешь, что я лейтенант?

Сидевший напротив них толстомордый парень гадко и тоненько захихикал.

– А ты погоны отверти, тогда никто и не узнает, – посоветовал он.

– Ладно, чего пристал, – сказал пожилой, боясь, видимо, упустить партнера, – ну задремал человек, забыл, в чем одет. Просыпайся, лейтенант. Тебе где сходить?

– В Четвертинке, – буркнул Виктор Иванович.

– Ну, успеем, – сказал мужик. – Полчаса еще ехать. Не телись, Славка, сдавай, времени мало.

Славка промычал что-то обидное и раздал карты.

– А откуда едешь, лейтенант, такой невеселый? – спросил пожилой, атакуя Виктора Ивановича.

– Из Рваной, – отвечал Васин. – Всё, беру.

Ему накидали до кучи мелкой и бесполезной карты.

– К бабе небось, – сказал Славка.

– То-то ему карта не идет, – развеселился мужик, – это всегда так бывает; баба-то, видать, ждет тебя не дождется.

Некоторое время все трое шлепали засаленными картами о скамью; первым вышел из игры толстомордый; его приятель быстро обыграл Виктора Ивановича и протянул ему колоду для сдачи.

– Это уж точно, – повторил он, – все наоборот: тебя вот девка теперь ждет, у меня хозяйка дома имеется, не жалуюсь, а от этого, – он кивнул на молодого, – что девки, что бабы – прям шарахаются. Да ты не спи, лейтенант, сдавай.

– А Рваная эта – место хреновое, – обиженно заметил Славка.

– Да, – подхватил его напарник, – мы там недели две по осени были, работали, так ихние малолетки все потаскали, даже кружки смели. Хошь запирай вагончик, хошь – нет, им без разницы.

– А помнишь, а помнишь, – захохотал толстомордый, – мы приходим, а они нам в чайник… ой не могу… полный чайник…

– Нассали, что ли? – равнодушно спросил Виктор Иванович, раздавая карты. – Это еще что. Наши и насрать могли.

– А ты там на малолетке, что ль, работаешь? – сочувственно спросил пожилой. – Вот уж угораздило.

– С Четвертинки перевели, – отмахнулся Виктор Иванович. – Наказали, мать. Ну, играем, что ль?

Его собеседник посмотрел на разложенные для игры карты, вздохнул и неожиданно предложил:

– Тогда выпьем лучше. Если с рванской малолетки едешь – ясно, какие карты.

Он неторопливо расстегнулся, достал бутылку из внутреннего кармана и стакан с половинкой луковицы – из бокового, плеснул пальца на три и протянул стакан Васину.

– Отдохни, – посоветовал он. – Отдохни малек. Малолетка – дело такое, оно конечно…

Виктор Иванович выпил предложенное, утерся и закусил бледным луковым лепестком.

– В чайник – это ладно, – продолжал путеец. – А вот внутри там с ними толочься… И какие только ведьмы их нарожали.

Он налил молодому, выпил сам и спросил:

– И в звании, небось, понизили?

– Капитаном был, – горестно отвечал Виктор Иванович, размякший от спирта и сочувствия.

Путеец поспешно вылил остатки в стакан, поднес бывшему капитану и сказал:

– Ничего, наверстаешь. Главное, девка у тебя осталась хорошая, вишь, как ждет. Ну, вставай, подъезжаем.

Виктор Иванович попрощался и спустился с подножки на скользкий, присыпанный крупою наст.

Здесь все было по-прежнему; он миновал переезд и побрел по направлению к лагерю, высматривая подходящее место для засады. Путейская выпивка смягчила его сердце и ослабила дух; ему совсем не хотелось напрягаться, прятаться, пугать, убивать.

Не мститель же он какой-нибудь неуловимый, не чечен же, в конце концов.

Напрасно пытался он возродить яркие и волнующие картины воображаемой мести, которыми утешался более года; они распадались, не сложившись, и поверх испуганного и перекошенного лица обидчика наплывали светлые Людкины кудряшки, и кухня ее, и свеча на столе, и прочее, не забытое и сладкое.

Виктор Иванович свернул с дороги и, почти не проваливаясь, пошел по крепкому насту в сторону заброшенного сарая.

Позиция была хороша: единственная дорога просматривалась почти до горизонта.

Виктор Иванович подтащил к дверям полупустой мешок, из которого сыпалась какая-то дрянь, уселся на него и прикрыл дверь.

Прямо перед его глазами оказалась широкая, пальца в полтора, щель; он припал к ней, как танкист перед боем, и убедился, что полностью контролирует