Так говорил Заратустра - Фридрих Ницше

«О короли, тот, кто слушает вас, и слушает весьма охотно, зовется Заратустрой.

Я — Заратустра, я тот, кто сказал некогда: „Кому ныне дело до королей!“ Не взыщите, но возрадовался я, услышав, как вы говорите друг другу: „Кому ныне дело до нас, королей!“

Но здесь мое царство и моя держава: что ищете вы здесь? Однако, быть может, дорогой вы нашли то, что ищу я, — высшего человека».

Услышав это, короли ударили себя в грудь и сказали в один голос: «Нас узнали!

Мечом этого слова рассекаешь ты густой мрак сердец наших. Ты угадал печаль нашу, ибо, видишь ли, для того и пустились мы в путь, чтобы найти высшего человека,

— человека, который был бы выше нас: хотя мы и короли. Ему ведем мы этого осла. Ибо высший человек должен быть и высшим властелином на земле.

Нет более жестокого несчастья в судьбе человеческой, чем когда властители земли — не первые среди подданных своих. И все тогда становится лживым, превратным и ужасающим.

Когда же они становятся последними и из людей превращаются в скотов, тогда чернь все более поднимается в цене, пока, наконец, добродетель ее не провозгласит: „Смотрите, только я одна — добродетель!“»

«Что слышу я? — отвечал Заратустра. — Как мудры короли! Я восхищен и поистине с удовольствием переведу на язык рифм то, о чем говорилось:

— хотя стихи эти и не для всяких ушей и вряд ли понравятся всем. Но я давно уже не обращаю внимания на длинные уши. Итак, вот они!»

(Но тут и осел заговорил: отчетливо и не без злого умысла он произнес — «И-А»).[3]

Однажды — в первый год от Рождества Христа —

Сивилла, опьянев, но без вина, вещала:

«О горе! Как все обветшало!

Как низко опустился мир!

В блудницу превратился Рим,

Во всем упадок и развал,

Пал Цезарь до скота,

Сам Бог — евреем стал!»

2

Короли наслаждались стихами Заратустры, а тот, что справа, сказал: «О Заратустра, как хорошо сделали мы, отправившись повидать тебя!

Ибо враги твои в своем зеркале показали нам образ твой: и в том зеркале явился ты в облике демона, с язвительной усмешкой, так что убоялись мы тебя.

Но и это не помогло! Снова и снова продолжал ты уязвлять нам сердца и уши своими речениями. Наконец, мы решили: не все ли равно, как он выглядит!

Надо услышать того, кто поучает: „Вы должны любить мир лишь как средство к новой войне, и мир короткий — сильнее, чем мир продолжительный!“.

Никто еще не произносил столь воинственных слов: „Что такое — добро? Добро — это быть храбрым. Благо войны освящает всякую цель“.

О Заратустра, при этих словах кровь отцов взволновалась в жилах наших: словно сама весна обратилась с речью своей к бочкам, наполненным старым вином.

Когда мечи перекрещивались с мечами, подобно обагренным кровью змеям, тогда любили жизнь отцы наши; мирное солнце в мирном небе казалось им безжизненным и холодным, а долгий мир был позором для них.

Как вздыхали они, отцы наши, видя на стене блестящие, притупленные мечи! Подобно мечам этим, жаждали они войны. Ибо меч хочет упиваться кровью и сверкает от страстного желания.»

Пока короли с жаром, увлеченно говорили о счастье отцов своих, Заратустрой овладело сильное желание посмеяться над пылом их, ибо было очевидно, что короли эти — с благородными, тонкими чертами лица — вполне миролюбивы. Однако же превозмог он себя. «Ну что ж! — сказал он. — Вот дорога, ведущая к пещере Заратустры; долог будет вечер сегодняшнего дня! А теперь покину я вас: меня призывает крик о помощи.

Это честь для пещеры моей, что даже сами короли воссядут в ней и будут ждать, однако же долго придется им ждать!

Ну что ж! Ничего не поделаешь! Где ныне лучше всего обучаются ожиданию, как не при дворе? И вся добродетель королей, какая еще осталась у них, не гласит ли она: уметь ждать?»

Так говорил Заратустра.