Искус - Дарья Промч

– Брось!

– Я хочу договорить…

– Ты не скажешь ничего нового, зачем тогда расходовать слова? Почему не пьёшь? Пей.

– Ничего нового для тебя, но для меня…

– Пей же, – она протягивает мне свой бокал. – Из моего всегда вкуснее. Отпей.

– Я почувствовала там… – она настойчива, а я мямля. Отпиваю.

– Ну, вкуснее же?

– Да…

– Хочешь всегда пить из моего?

– Дай мне сказать!

– Я могу поделиться с тобой многим, ты даже не представляешь, чем.

– Мне показалось, что я обрела то счастье, о котором многие и не помышляют, что, если солнце никогда не взойдёт, я не замечу. Что в мире всё бледнеет на фоне тебя, понимаешь? Моё море, моя вера, мои корни. Я…

– Подумала, что можешь всё променять на это пустое чувство ложного тепла? Так, Паскаль?

– Так.

– И ты струхнула?

– Хуже.

– Ничего не почувствовала на эту тему?

– Да. Ничего.

– Ну, и прекрасно.

– Что со мной? Что за морок?

Она делает глубокую затяжку и протягивает мне сигарету; комнату окутывает едкий дым, но меня и это оставляет равнодушной – подумаешь, дым. Затягиваюсь.

– Завтра я найду человека, который может съездить к твоим родителям и забрать твои вещи. Напиши мне адрес, утром я всё устрою. Не думаю, что тебе стоит возвращаться туда когда-либо вообще.

– Домой?

– Это больше не твой дом. Я покажу тебе твой новый дом, когда вернёмся.

– А Симон?

– Жак, в смысле? Продолжит быть цирковой собачкой, почему нет. Хочешь, сходим как-нибудь на его представление?

Мутно, так мутно и неровно, что мне не удаётся ухватиться ни за одну мысль, перекатывающуюся в голове из стороны в сторону. Пустота и полный разор, ни сожаления, ни страха, ни отчаяния – ничего. Меня пошатывает, с трудом удаётся держать спину, стул тут в помощь. Какое странное чувство, качает, как на шхуне в шторм, ощущение, что земля уходит из-под ног, но нет же, ничего такого. Если поставить бокал на край, он не скатится со стола.

– Я хочу предложить тебе сделку, самую выгодную сделку из тех, что можно со мной заключить, Паскаль. Но сначала скажи мне «да», это своё тихое «да».

– Да, – боги, что я творю.

– Мне не так много осталось. Это хорошая новость. Плохая в том, что, прежде чем умереть, я начну разваливаться на части, как старая мебель, как садовый грёбаный табурет, оставленный на зиму во дворе. Память, координация, речь, дыхание. Всё будет отказывать по очереди. И я не хочу, если честно, встречать эти проклятые изменения в одиночестве. Представляешь, всю жизнь была одна, как подобает героям, а теперь хочу окружения. Ни от чего в жизни не зарекайся, Паскаль… – Она подливает себе вина и вновь протягивает мне бокал. – Ну так вот, Паскаль, крошка, пока это не станет невыносимым, просто будь рядом, всё время будь рядом, не дай шакалам подобраться ко мне, чтобы ни одного фото в прессе, ни одного свидетельства, ничего. А когда ты поймёшь, что настал край, просто сделаешь мне укол, один незаметный укол под язык. И всё закончится. И для тебя, и для меня. Не хочу ходить под себя, как старая парализованная собака, что все пинают, а она даже огрызнуться не в силах. Небольшая услуга по транспортировке моей усталой души в лучший мир. Всё. А вот дальше для тебя начинается самое интересное. Знаешь, что?

– Что?..

– Ты свободна. Всё ещё очень молода, хороша собой. И богата, несметно богата. Я оставлю тебе всё, чем владею. На твою жизнь хватит. И ещё на маленькое африканское государство останется. Собственно, «да» ты уже сказала, так что выпьем за твоё «да» и моё предложение.

Снова этот искусственный звук соприкосновения стекла и стекла. Пить хочется страшно, от вина хочется ещё больше, но я на автомате заглатываю всё содержимое бокала, суетливо, спешно, сквозь кашель. Она тихо и бестелесно, как тень, передвигается по комнате. Вот она у холодильника, вот открывает новую бутылку вина, вот мы снова пьём, время рассыпается на странные разновеликие кусочки, и я не в силах собрать из этого цельной картинки, вот она на стуле передо мной, вот уже за моей спиной, и я вздрагиваю от горячих ладоней, опустившихся на мои плечи, вот она обнимает меня, как там, внизу, но уже буднично и по-хозяйски, вот открывает окно и курит возле него. Вот я курю на балконе одна, почему и как там оказалась – не знаю. Вот мы чистим зубы, а вот снова на кухне в дыму, курим и молчим, молчим и курим. И темнота. Темнота. Темнота. Я не знаю, чем заканчивается эта вереница видений. И с кем она происходит – не знаю, вроде бы со мной.

День четвёртый

Певица

Мы погасили свет, закрыли окна, отдали ключи молчаливому седому соседу и оставили комнату, в которой продолжил жить запах моей настойчивости, твоих падений, моих падений, твоей настойчивости, и даже этих замысловатых переплетений всего, что мы вынесли из жизни (каждый из своей). Запах оправданий и посулов, истерик и открытий, запах первой несмелой пощёчины, о которую споткнулось моё неузнаваемое лицо. И чего-то ещё, какой-то невнятный, неуловимый запах.

Ты попросилась домой, как собаки просятся на улицу облегчиться. Ты попросила вернуть тебя к маме, как с каникул у скупой бабушки по папиной линии, как с затянувшегося представления. Ты попросилась домой около шести утра, когда рассвет кое-как выбелил окрестности и под окнами загрохотали машины, когда в небе раздался треск молний и басовитый гром, когда я дважды приняла холодный душ, вдрызг разгромила потёртый фаянс, в муку смолола фарфор и долакала-таки вино. Хитрая тупая сука, ты вспомнила про желание, что я уступила тебе так неосмотрительно в той пустой игре в правду за правду. Растерянная, выпотрошенная сука, ты предъявила мне это желание, как осиновый кол и серебряную пулю, завёрнутые в охранную грамоту. «Верни меня домой, сейчас», – будто мне оставалось только щёлкнуть пальцами, и ты перенеслась бы в свой уродливый пустынный край со всем барахлом. Святость карточных долгов – это что-то из больного и дефективного наследия, что перешло мне от отца, заклятого игрока и кутилы. Святость любых долгов, любых проигрышей, даже ереси, подобной этой. И я сдалась. По правде, ты сдалась первой, но об этом, Паскаль, ты благополучно позабудешь. Вы, люди, плохо запоминаете, забываете вы блестяще.

Мы погасили свет. Все «против» и «за» преднамеренно поменялись местами. Мы погасили свет, зажжённый тобой уже после рассвета как символ маленькой персональной победы, одной из самых сомнительных, что мне доводилось видеть. Мы