Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

видела она его теперь, дозволил ей отчетливо рассмотреть его правильные, бледные черты, – «будто слегка полинявшие краски на пастелевом портрете, – сказала себе она, – острый блеск его серых зрачков, тонкий и нервный склад всей его наружности… Она осталась довольна. «Il doit être de bonne famille3, – сложилось у нее тут же заключение, – и многое успел перечувствовать на своем веку»…

Маркиз уселся на легоньком стуле, уставив его так, чтоб иметь возможность равно следить за выражением лиц хозяйки и своего спутника, и заговорил опять:

– Вы меня просили, графиня, справиться, возможно ли вам будет найти в Венеции un professeur de langage russe4 для вашего сына, и я… после многих неудачных попыток, – подчеркнул он лукаво, – имел счастье узнать о monsieur Pos-pe-lof… которого и упросил сегодня побывать со мною у вас.

– Bien merci, cher marquis5! – не дала ему продолжать она и, обращаясь к «профессору»: – Вы давно уже здесь? – спросила она по-русски.

– Нет, не очень, – выговорил он словно нехотя.

– И давно из России?

– Я в Вене пред этим жил, – уклончиво и морщась ответил он, ему видимо не нравились эти вопросы.

Но она продолжала:

– Вы здесь одни или с кем-нибудь?..

– Я приехал с одним семейством, но они должны были вернуться в Россию, a я… предпочел остаться…

– Вы давали уроки… в этом семействе?

– Давал.

– Русского языка?

– Русского языка… да и всего, в сущости, – чуть-чуть улыбнулся он опять, – дети еще только в гимназию готовились.

«Улыбается, точно снисходит; une nature fière6, я очень люблю это в мужчинах», – пронеслось в голове нашей графини.

– Мой сын тоже маленький, – громко заговорила она, – ему всего девять лет. У него англичанин… но я бы хотела, чтоб он начал русскую грамматику и арифметику тоже en russe7… и если бы вы согласились…

Она договорила, взглянув на молодого человека чуть не молящим взглядом.

Он только головой качнул: что же, мол, извольте, если этого вам так хочется.

– Он очень добрый и способный мальчик, вы увидите… Он ушел теперь гулять с mister Уардом, но сейчас должен вернуться… Я непременно хочу показать его вам…

Поспелов опять молча повел головой.

– Вы учились в университете, не правда ли? – спросила она его вдруг.

– Д-да, – пропустил он сквозь зубы и с запинкой, не ушедшею от ее внимания.

– В петербургском?

– Н-нет… в московском.

– Вы там многих знаете… в Москве?

– То есть, кого же это?.. Из вашего круга никого не знаю, – счел он нужным, и притом несколько грубовато, пояснить ей.

– Нет, я спросила вас потому, что здесь… в этом же отеле… живет одна московская… родня мне…

Он глядел на нее, будто говоря: «какое мне до этого дело?»

«Погоди же, – молвила она мысленно в свою очередь, – что вот ты сейчас скажешь?»

– Madame Sousaltzef, Antonine, рожденная Буйносова… Вы не слыхали о ней?

Она пристально, жадно глядела ему теперь в лицо… Лицо это мгновенно дрогнуло, – она это видела, «ясно видела», – едва произнесла она имя «Tony», глаза метнули искру, брови тесно сжались как бы от напряжения мозга над ворвавшеюся в него докучливою мыслью. Но он тотчас же оправился, вскинул голову и глянул в свою очеред ей в глаза не то пытливым, не то вопрошающим взглядом.

– Нет, не слыхал; a что? – выговорил он совершенно твердо и спокойно.

Она же сконфузилась теперь.

– Tony… Madame Sousaltzef… настоящая красавица, – пролепетала она, – и обращает этим на себя общее внимание… Я думала, вы могли с нею где-нибудь встретиться… хотя бы здесь, в Венеции… Но вы говорите, что вы еще очень недавно здесь…

Поспелов, не отвечая, глядел на нее все тем же смущавшим ее взглядом.

Она отвернулась от него к маркизу. Он сидел насупясь, отчасти обиженный этим продолжительным ее разговором на непонятном ему языке, еще более досадуя на живую игру физиономии молодой вдовы, которая, совершенно основательно рассуждал он, имела бы совсем иной вид, если б y нее с этим «réfugié russe»8 шел разговор об условиях найма его в учители ее сыну.

– Je parlais à monsieur de l’exquise beauté de ma cousine Tony9, – сказала она ему, как-то особенно усмехаясь.

«А! – тотчас же сообразил тонкий итальянец. – Мне дается понимать, что la cousine и есть та особа, о которой она мне говорила; но она не проведет меня: господин этот интересует ее лично, a не косвенно, по отношению к другой. Una perfida commedia è questo10, предательскую комедию разыгрывает она со мной». И губы его даже побелели от ревнивой досады.

Но губы эти любезно усмехались в то же время.

– Ah oui, très belle en effet, très belle, madame Tony11, – говорил он по адресу чаемого им соперника.

Ho тот, с видимым желанием положить конец этим речам, обратился к хозяйке с вопросом по-русски:

– В какое заведение полагаете вы нужным подготовить вашего сына?

Вопрос этот застал ее врасплох.

– Я, признаюсь вам, до сих пор об этом еще серьезно не думала. Мальчик мой записан в Пажеский корпус, но он до сих пор все еще не укрепился здоровьем, и я боюсь, что он вообще для военной службы не будет годиться. В таком случае надо будет его в лицей…

– Само собою! – иронически как бы сорвалось с языка Поспелова.

– Что это значит? – изумилась она.

– Значит, что куда же поступить сыну вашему, как не в привилегированное заведение! – подчеркнул он с прежним невозмутимым выражением в лице.

– Вы… – она приостановилась на миг. – Vous êtes démocrate12?

– В молодом поколении вы аристократических убеждений не найдете, – коротко ответил он с полупрезрительным движением губ.

– Я знаю… Я сама du reste… je suis très libérale d’opinions13, – промолвила графиня и даже веско кивнула сверху вниз, в виде вящего подтверждения своих слов.

– Да, – вмешался маркиз, – и это меня всегда удивляло в русских женщинах.

– Удивляло? – повторила она. – Это должно было бы вас радовать, мне кажется, вас, чуть не поплатившегося жизнью за свободу…

– Не за женскую во всяком случае, – засмеялся он, – эмансипация женщин, то есть обезличение, то есть опошление женской обособленности, – это не только конец всякой поэзии, это еще конец всей человеческой цивилизации.

– Reste à savoir14, – заметил на это Поспелов чистейшим французским акцентом, – насколько эта «поэзия цивилизации» дала хлеба голодающим человеческим массам.

И этот акцент, и мысль, выраженная в его фразе, совсем подкупили графиню: она одобрительно и быстро закивала головой.

– Да, это большой вопрос! – промолвила она глубокомысленным тоном, который был столько же необычен, сколько забавно мил в ее устах.

Маркиза это еще пуще взорвало.