Сад в Суффолке - Кейт Сойер

Дани сбавляет шаг, печатает что-то на ходу и поднимает глаза. Осознав, что он не один, пятится на полшага, но тут же, взяв себя в руки, улыбается и сворачивает к ним. Отец смотрит на него искоса, со вздохом встает, подходит к столу и наливает себе еще вина. Когда он поворачивается, Эмма замечает, что отец слегка покачивается.

– Нравится вечеринка, док?

– Там внутри всем очень весело.

– Возмутительно. Пойду разбираться.

– К слову, Рик, Рози вас искала.

Отец отпивает вина, пристально глядя на Данияла. Сглатывает, кивает.

– Сделай одолжение, сынок. Не зови меня «Рик».

– Ох, простите. Мне показалось, я слышал, как Иэн… Извините.

Отец подмигивает и нетвердым шагом направляется к дому.

– Пусть спасибо скажет, что ты вообще обратился к нему по имени. Большинство предпочитает «извините».

Эмма зажимает губами сигарету, чиркает зажигалкой и поднимает на Дани глаза. Улыбается, выдыхая дым через ноздри.

– Тоже не любишь танцевать?

– Просто вышел подышать свежим воздухом.

– Угу, я тоже.

Продолжая улыбаться, она неторопливо затягивается.

Дани присаживается на фортепианный табурет. Мотает головой в ответ на протянутую сигарету. Эмма кивает, снова затягивается.

– Хотя, знаешь, почему нет. Можно?

Эмма пожимает плечами и перебрасывает ему пачку. Он пригибается, и пачка шлепается на стол, потревожив лежащие рядом вилки.

– Баскетбол не мое. – У него вырывается нервный смешок, который Эмма много раз слышала сегодня за столом. Он встает, забирает белый коробок со стола и вытряхивает сигарету.

– Прости, Фиби. Ой, то есть Эмма. Прости! Или лучше Эммелин?

– Да, Эмма – это я. Мама назвала меня в честь Панкхёрст[12] – наверное, лелеяла какие-то тайные надежды. Но друзья зовут меня просто Эми.

Она чиркает зажигалкой и жестом предлагает закурить. Дани наклоняется к зажигалке, подставляет сигарету. От него пахнет лосьоном после бритья. «Уд». Эмма в таких вещах не ошибается.

– Есть.

Она убирает зажигалку. Их взгляды пересекаются.

– Рози говорит, ей даже трогать сигареты противно, зная, что они делают с легкими.

Эмма крепко затягивается, поднимает подбородок и выпускает струю дыма в свисающие почти до земли ивовые ветви.

– Среди моих пациентов курильщиков немного, так что мне проще делать вид, будто я вовсе не совершаю страшную глупость. К тому же мы живем в центре города – считай, выкуриваем по десять сигарет в день. Одной больше, одной меньше…

– Отстой.

– Угу.

На середине сигареты вкус дыма как будто меняется. Эмма представляет, как он обволакивает горло, оседает белой ватой на ворсинках бронхов, превращаясь в черную и оранжевую слизь. Ее легкие будут как кожа этого поросенка: блестящие, оранжевые, все в черных пятнах. Она решительно бросает недокуренную сигарету в траву и тушит подошвой новеньких туфель.

– Я вообще-то не курю. Купила в аэропорту. Подумала, так будет легче пережить этот день.

– И как, помогает?

– Не особо.

Эмма пожимает плечами и тянется к бокалу. Пусто. Она встает, оглядывает стол, обнаруживает початую бутылку красного. Наполняет бокал из-под шампанского почти до краев, выпивает в три больших глотка. Жадно хватает воздух.

Дани пристально наблюдает за ней.

– У меня нет проблем с алкоголем. Не путай меня с Фиби.

От его улыбки в ней вспыхивает раздражение. Она ищет, за что бы зацепиться, как бы стереть с его физиономии этот снисходительный взгляд.

– Скажите, молодой человек, долго вы собираетесь жить во грехе с моей младшей сестренкой?

– Недолго. Я планирую узаконить наши отношения.

Эмма склоняет голову набок.

– Даже так?

– Да, я уже говорил об этом с вашим отцом, когда мы… ну… когда… – Он кивает на свиную тушу, старательно отводя взгляд.

– Ты спрашивал у него разрешения?

– Да.

Она смеется.

– Что смешного?

– Звучит очень старомодно.

– Такой уж я есть.

– И ей придется перейти в твою веру?

Он недоуменно хмурится, медленно мигает.

– Я атеист.

Жаркая волна стыда поднимается в груди и окатывает Эмму до самой макушки. Она поспешно встает, чтобы нарушить неловкую паузу.

– Поздравляю! – Она обнимает Данияла. Тот не отвечает на объятие.

Эмма выпускает его, неловко смеется. Потом возвращается к столу, наливает себе еще вина, снова поворачивается к Дани и поднимает бокал.

– За вас с Рози!

Он улыбается, тянется к пиджаку на спинке соседнего стула и вынимает из внутреннего кармана обитую бархатом коробочку. Открывает крышку.

– Я жду подходящего момента. Учитывая, как она про вас говорит, думаю, она будет рада, если я сделаю предложение в присутствии ее семьи.

Колечко довольно красивое. Простенькое. С Эмминым не сравнить.

– Ей с тобой повезло.

– Надеюсь, она согласится.

Эмма рисует в воздухе большую галочку.

– И да, об этом знает твоя мама и Иэн. Но больше никто, так что…

Он прижимает палец к губам. Эмма кивает.

Дани улыбается и, взглянув на кольцо в последний раз, закрывает коробочку и прячет назад в карман.

– Что насчет тебя? Как впечатления?

– Я стараюсь не напиваться и держаться подальше от всех.

Она смотрит на часы. Щурится. Цифры расплываются перед глазами. Возможно, часть с «не напиваться» идет не так успешно, как ей хотелось бы.

– До конца дня осталось всего двадцать три минуты!

– Тебе, наверное, непросто.

– Непросто. Спасибо.

Она улыбается, и в какой-то момент начинает казаться, что они смотрят друг на друга слишком долго. Эмма отводит взгляд и кивает на поросенка.

– Ему досталось больше, чем мне. Бедолага.

На поросенке почти не осталось ни обгорелой кожи, ни мяса. Позвоночник и изогнутые дугой ребра белеют в темноте.

– Мы считаем себя такими продвинутыми, развитыми существами. Пользуемся айфонами, ездим на электромобилях… Но по сути мы точно такая же часть пищевой цепи, как любое животное.

– Но было вкусно.

– Я вегетарианец.

– Да это понятно.

Дани хмурится. От неловкости у нее вспыхивают щеки.

– В смысле, логично, что папа именно тебя заставил возиться с поросенком, зная, что ты не ешь мяса. Он вегетарианцев на дух не переносит. – Эмма смеется. – Я… Прости. Я такая пьяная. Сама не понимаю, что несу.

Он все еще не улыбается.

– Мы втроем тоже какое-то время были вегетарианками. На этом поле, – она машет рукой куда-то в темноту, куда не добивает свет гирлянды, – они раньше паслись. Свиньи. Здоровенные, шумные, вонючие свиньи и куча милых поросяток. Сотни. Насмотришься на них, и как-то сосисок уже не хочется.

– Даже не представляю, каково это – расти в подобном месте. – Дани оглядывается на дом, качает головой. – Такой простор! Вам очень повезло.

Она смотрит на дом. Освещенный