Экспонат №… - Борис Львович Васильев

– А то слыхать, что народ всегда правду режет, – сказал, шикарно сплюнув, чернявый. – На Первомайской – ку-ку водяра, у трамвайного кольца – тоже ку-ку, а на Водопьяновской – переучет.

– Мордуют, – вздохнул полный.

– Вот! – Чернявый опять сплюнул. – И потому здесь сегодня не змея тебе, а удав будет. – Он сурово оглядел стариков Костыревых и неожиданно мягко добавил: – Катитесь отсюдова, старички, а особо ты, мамаша. Бока намнут, это я те точно говорю.

– Сорок лет нам, сынок, – почему-то с некоторым заискиванием сказала Лидия Петровна. – Отметить хочется, дети приедут.

– Ну, гляди, мамаша. Я ведь от души.

И пошли, перекатываясь к следующим группам и везде завязывая разговор, везде находя если не знакомых, то завсегдатаев очередей. А старуха с пронзительными глазками, что стояла впереди, пояснила:

– Нарочно пугают, нарочно. Чтоб, значит, на твое место впереться. А денег у них – куры не клюют. Потому-то и проспали.

– Не проспали, а ночь работали, – поправил ее полный. – Это таксисты, у них смена по двенадцать часов.

– Спекулянты они, а не таксисты. Спекулянты! Я их тут…

– И я тебя, – с угрюмой угрозой перебил мужчина. – Сколько мест в очереди заняла сегодня, старая карга? И за трояк каждое продаешь за час до открытия.

– Чего врешь, чего врешь-то…

– Ладно, не егози, пока я про твое занятие людям не рассказал. А то ведь взашей вытолкают и очень даже правильно сделают.

– Вытолкают… – вдруг тихо согласилась старуха, и слезы градом посыпались из воспаленных остреньких глазок. – А пенсию ты мою знаешь? Знаешь? Можно на нее жить, коли у меня дочка – инвалид полный с самого детства, а муж помер давно.

– Это у тебя-то муж помер? Ты мне баки-то не заливай, старая.

– Ну нету мужа, нету. А дочка-то есть? Есть. И всю свою жизнь – инвалид. – Она громко всхлипнула и обратилась непосредственно к Лидии Петровне: – Поверишь ли, милая моя, не накормишь, так и не поест. И в двадцать один годочек – все дитя дитей.

– А ты где ее заделывала, вспомни. При буфете на пристани за полбутылки с любым сезонником…

До сих пор старики Костыревы застенчиво помалкивали. Они не стояли в подобных очередях, не слыхали обычных для этих очередей перебранок, не привыкли к крепким выражениям. Им было так неуютно, что они старались не глядеть не только по сторонам, но и друг на друга. Но последнего заявления не выдержала Лидия Петровна.

– Постыдились бы, – негромко сказала она. – Гражданочка в матери вам годится, а вы…

– В матери? – вдруг озлобился полный мужчина. – Нужна мне…

– Ну, хватит, хватит, – миролюбиво и чуть заискивающе зачастил Иван Степанович. – Не надо ругаться, не надо ссориться. Свои же люди, советские, в одной очереди стоим.

Воспользовавшись переключением внимания, старуха, шепнув Лидии Петровне: «Я на минуточку…» – выскользнула из очереди бесшумно и незаметно, как мышка. А полный мужчина, занятый разговором с Костыревым, смущенно крякнул:

– Извиняюсь, конечно, просто достала она меня. И так обид у нас накопилось – на три Франции хватит, а тут эта…

– Мы понимаем, понимаем, – согласно закивал Иван Степанович. – Очень уж стояние в очередях нервы выматывает. И обидно, конечно, вы правы. Мы фашисту голову скрутили, двадцать миллионов жизней не пощадили, а очереди – больше довоенных. Может, вредительство какое?.. – Он вдруг спохватился, что ляпнул нечто из прошлых формулировок, испугался, потоптался немного и сказал вдруг: – Может, пойдем отсюда, а, Лидочка? Ну их, бутылки эти.

– Нет уж, Ванечка, столько стояли, а теперь – домой? Нет уж, достоим. Мы ведь с тобой и не такое выдерживали…

А очередь тем временем жила своей жизнью, жизнью отдельных людей, добровольно выстроившихся друг за другом в стремлении к общей цели. Цель эта была равно достижима для каждого, и поэтому здесь не было ни особых ссор, ни сведения счетов, ни попыток поставить себя в положение исключительное. Нет, все добровольцы знали, на что они шли, а потому и запаслись достаточным терпением. И если очередь гудела – так сдержанно, если вздыхала – то разом, а если топталась, то на месте, только чтобы размять ноги. Она была несравненно больше обычных очередей за мясом, колбасой, сыром или маслом, но в отличие от них – женских, истерично крикливых, недоверчивых, суетливых – обладала внутренним порядком, спокойной выдержкой и даже известным достоинством. И когда Иван Степанович осознал эту разницу, удивился:

– Знаешь, Лидочка, люди-то у нас больно хороши. В такой очереди, а стоят себе смирно, покойно. И никакие не алкаши мы: просто судьба на нас всю жизнь сбоку глядит.

– Точно, Ванечка, – вздохнула жена, – сбоку, это точно.

– Ведет! – сказал полный, стоявший за ними. – А я что говорил?

К ним приближались оскорбленная старуха и солидный мужчина в дубленке. Лицо у мужчины было хмуро отрешенным и одновременно брезгливым, точно он делал очереди невесть какое одолжение.

– Это вместо меня, значит, – поспешно сказала старуха. – Сосед мой. А мне и вина вашего не надо. Не надо!..

И поспешно засеменила прочь. А полный весело поинтересовался:

– Эй, сосед, сколько бабуле за очередь отвалил?

– Вы ко мне? – Дубленка с достоинством, всем телом повернулась. – А вам что за дело? Я же, кажется, у вас не спрашиваю?

– Чего, например? – грубовато отозвался мужчина. – Ты, дядя, тут не рыпайся, тут все равны, это тебе не в кабинете сидеть. Тут, чтоб ты знал, полная демократия с гласностью уже выполнены и перевыполнены.

– Но вы таким тоном спросили…

– Товарищи, пожалуйста, прошу, прошу, – зачастил миролюбивый Иван Степанович. – Знаете, как-то даже неудобно, честное слово. За таким, можно сказать, продуктом стоим, дружно стоим, чинно и мирно.

Засмущались его соседи. Переглянулись, дубленка полного сигаретой угостила, усмехнулись почти по-приятельски.

– Я ведь только ценой за место поинтересовался.

– Три рубля, – вздохнула дубленка. – Думаете, я из-за этого трояка расстроился? Да наплевать, я из-за спекуляции расстроился. Сами же ее и порождаем, сами, добровольно! То, понимаете ли, дефицитом, то неритмичным снабжением, то вот такими не очень продуманными мерами по борьбе с пьянством накануне праздника.

– Тут они – мастаки, – угрюмо согласился полный. – Что им очередь наша, им ведь в ней не стоять: в спецбуфете либо в спецзаказе наверняка бутылек-другой подсунут.

– Чего не знаю, о том не говорю, – строго определила свою позицию дубленка. – Но ведь всем известно, что существуют народные и государственные праздники, так зачем же усложнять населению жизнь? Надо усложнять, когда нет никаких праздников, когда в очереди, как правило, либо употребляющие регулярно, либо бездельники, либо спекулянты. Это был бы разумный государственный подход.

– Усложнять никогда не надо, – не согласился полный. – Упрощать надо, и так все заусложняли – ни вздохнуть,