Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

Ты недавно сказала, что основная моя черта – это несгибаемость во всех смыслах этого слова. И пояснила: даже в Петербурге, где ты меня так изощренно мучила, я иногда с трудом переставлял ноги, но ни разу, ни на секунду не ссутулился.

Что ж, наверное, это так – и, говоря спасибо природе за свой оставшийся крепким и здоровым хребет, я говорю еще и спасибо отцу, который сказал мне как-то, что настоящий мужчина должен оставаться верным хотя бы какой-нибудь присяге – и для себя он, настоящий разведчик, выбрал присягу на верность профессии.

Недавно включил телевизор и случайно услышал, как один из бывших замов Андропова, отставной генерал-полковник, ведавший борьбой за верность идеологическим догмам, рассуждал вальяжно об изгнании Бродского: «Ну выгнали, так выгнали!» И подумал: те бывшие конторские, что громко стонут по поводу геополитической катастрофы, краха СССР, наверняка тихонечко при этом бормочут: «Ну просрали, так просрали!» Называя себя преемниками кровавых рыцарей кровавой революции, они предавали не только их память, но и страну, за которую те отдавали жизни, не задумываясь. А теперь высасывают последние соки из того, что еще живо, и готовятся предать еще и еще.

Таким же фуфлом оказалась присяга партии, которая еще при Ленине начала разлагаться, а при Игроке вообще превратилась в сущий сброд, да и прочие присяги не сильно, как оказалось, обязывали – и тут я тоже слился в единстве с сотнями миллионов других живущих.

И живших – ведь когда в феврале 1917-го в три дня испустила дух трехсотлетняя династия, никто не пустил себе пулю в лоб. Когда отреклись кайзер в Берлине и император в Вене, верные своему долгу германцы лишь пернули озадаченно: «А как жить дальше?»

И вообще, такое впечатление, будто ценность для человечества понятий «присяга» и «убеждения» сочли необходимым подтвердить лишь Адольф Шикльгрубер, Йозеф Геббельс и их жены; а еще группа офицеров, совершивших харакири после капитуляции Японии в августе сорок пятого; а еще Борис Пуго и его жена, покончившие с собой после провала путча в августе девяносто первого…

Я даже сумел обнаружить в произошедшем и некие плюсы, к примеру, заграничные вояжи, недоступные ранее, – и измена погибшей стране наслоилась на все прочие, совершенные ранее измены своему уму, идеям, знаниям, себе самому, в конце концов… И тогда сохранением остатков самоуважения стала для меня, Сверкающая моя, верность той единственной присяге, присяге науке, познанию, которым не изменил.

Говорят, будто созданная Гёте трагедия посвящена пагубности «сделки с нечистой силой» – но мы-то с тобою знаем, что никаких таких сил нет.

Что есть лишь жизнь со всеми ее несообразностями.

Что есть лишь наши собственные порывы и разочарования, наша собственная готовность впасть то в слепую веру, то в необузданный цинизм; наши желания и страхи, наши фанаберии и фобии…

И все это гениальный Гёте понимал, как никто другой.

А еще – и это для меня главное! – понимал, что любой, кто однажды взваливает на себя бремя познания, обречен быть под ним до конца дней своих, ибо любая попытка скинуть его, освободиться от него и зажить наконец «так, как все живут», приведет к безнадежному блужданию среди ложных целей.

Что и случилось с доктором Генрихом Фаустом.

Отказ Фауста от служения науке – во имя той якобы полнокровной жизни, в которой пылко любят, увлеченно вершат дела государственной важности и титанически преобразовывают природу, – привел к трагической гибели всех, кто был рядом с ним или просто попадался ему на пути. Да и его собственная смерть оказалась ужасна: он успел произнести слова, ставшие лозунгом для многих борцов за лучшее будущее: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой!»[56]; он потребовал у Мефистофеля остановить прекрасное мгновенье всеобщего свободного труда и при этом, ослепший и беспомощный, был уверен, что слышит шум огромной всенародной стройки…

А на самом деле, это лемуры-землекопы рыли ему могилу…

Но зато пока он метался в поисках любви и великих свершений, его ученик Вагнер, неприметный, вроде ни на что особенное не претендующий, но упорный, шаг за шагом создавал искусственный интеллект.

И, оставшийся верным трудной миссии познания, – создал!

Ты ведь не думала об этом, моя Сверкающая, дав мне прозвище Доктор Фауст?

Зато наверняка чувствовала, что я, в отличие от героя трагедии Гёте, принесу миссии познания любую жертву.

Даже возможность быть рядом с тобою.

Даже годы твоего расцвета.

Так что же, одной этой фразой «Он похож на измученного познанием доктора Фауста» ты повернула ключ в двери, за которой начались совсем другие дороги – и для тебя, и для меня?!

Я боюсь произнести слово «судьба», я просто говорю «да».

Но спасибо тебе за этот поворот ключа!

Ну вот, спасибо тебе сказал, кажется, впервые.

А в почти трехчасовом монологе своем прыгал с темы на тему, говорил об отце, Орлове, Льве Троцком, Сталине, своей теории – и ни разу не попросил у тебя прощения.

Но ведь слово «прости», в отличие от слова «спасибо», ничего в нашем случае не значит. Я произнес бы его сотни, тысячи раз, если бы моя теория не была бы создана.

Но она создана – и это все искупает.

Кажется, искупает.

Может быть, искупает.

Безумно хочется верить, что искупает!

И мне лишь остается, Сверкающая моя, сказать то, с чем ты, если я вдруг когда-нибудь стану интересен человечеству, сможешь выходить в эфир, в Сеть, на страницы моих биографий.

Разумеется, если сочтешь нужным.

«Настоящим заявляю, что Светлана Владимировна Великанова сыграла выдающуюся роль в возникновении теории, многое проясняющей в загадочных процессах развития и распада стран, империй и цивилизаций.

Когда я в очередной раз запутывался в своих рассуждениях, Светлана вроде бы ничем не могла мне помочь, однако ее любовь и верность заставляли меня распутывать клубок и пробовать “вязать” дальше.

До нового запутывания.

И теперь, когда случилось чудо, когда все связано и увязано, я требую, чтобы соотношение “Энтропия большого людского сообщества есть производная произведения лямбда в степени лямбда на единицу минус лямбда в степени единица минус лямбда, где лямбда – это доля энергии изменений в общей витальности системы” ни в коем случае не называлась моим именем.

Потому что величие открытий Ньютона, Лейбница, Галуа, Гегеля, Максвелла, Менделеева, Эйнштейна, творений Гёте, Толстого, Бетховена и Чайковского – это лишь в сотой доле величие их гения. В девяноста же девяти своих долях – самопожертвование их жен, возлюбленных, ассистентов, секретарей