Зимняя бухта - Матс Валь

— Подумай-ка. Ты швед. Не забывай об этом.

Скинхеды вышли на остановке «Хорнстулль». Мы со Смурфом молчали до тех пор, пока двери не закрылись и поезд не тронулся с места.

— Говнюк, — сказал я.

— Да вообще, — согласился Смурф. — Говнюк сраный. Ты видел того, в проходе?

— Нет. Гамадрил заслонил.

— У него был выкидной нож, «стэнли». Я думал, они нас порежут.

— Может, и нет, в вагоне же еще люди.

— Сука. Вот сука подлая.

Смурф ударил себя кулаком по ляжке.

— Хотя их можно понять. Вокруг столько черномазых развелось! И все лезут к нашим девчонкам.

— Смурф, — напомнил я. — Смурф, я же черномазый.

— Да ну, какой ты черномазый. Ты швед.

— Мой папа — черный.

— А мама — шведка. Шведее ее только майский шест.

— Мой папа — черный. Я — самый настоящий черномазый.

— Никакой ты не настоящий черномазый. И говоришь, и ведешь себя как швед. А в счет идет только это. Ты сейчас домой?

— Нет, я к бабушке.

Смурф кивнул.

— Я за тобой заеду около восьми.

На «Аспудден» я вышел. Когда двери закрылись, Смурф встал перед окном и кинул мне зигу. Наверняка думал, что это смешно.

6

Братья, о братья, такова дружба!

Была зима; мы учились в четвертом классе. Когда лед между Аспудденом и Броммой трескался, льдины становились так малы, что ходить по ним было невозможно.

Но когда лед оставался сплошным, бывало полегче. Льдина обрастала по краям ледком, на который получалось поставить ногу. Прыгая с льдины на льдину, можно было быстро перебраться на другой берег.

Однажды мы прыгали так возле Линдхолъмена, и я свалился в воду. Одежда медленно пропиталась влагой и тут же отяжелела, тяжесть потянула за ноги вниз. Вниз, вниз. Я попытался ухватиться за край льдины. Со стороны города шла лодка.

Я ее до того не видел. Лодка быстро приближалась. Времени было, может, около половины четвертого, уже стемнело. Помню, я думал: сегодня понедельник.

Я утону в понедельник, думал я.

И тогда Смурф лег на лед.

Распластался на животе, протянул руку. «Хватайся!» — заорал он и стащил с руки варежку. Я схватился за его руку. Она была теплая, большая, и Смурф вытащил меня. Мы отползли от трещины, отдохнули и бросились бежать, и тут за спиной у нас прошла лодка. Лед крошился под стальным винтом, а я думал: сегодня понедельник, и я не утонул.

Сестры, о сестры, такова дружба!

Я зашел в квартиру. Бабушка лежала на диване в гостиной. Накрыла лицо фартуком и храпела. Ткань поднималась надо ртом при каждом выдохе. Во сне бабушка что-то бормотала.

Я прошел к себе, упал на кровать и закрыл глаза локтем.

Нахлынули фантазии. Все равно что войти в универмаг, в дверь, которую даже не надо открывать. New York, here I come![2]

Я иду по Центральному парку, направляясь к планетарию. На лужайке молодой человек в широких штанах на подтяжках — голый до пояса, с накладным носом — жонглирует четырьмя мячиками. Женщины в шортах, тонких футболках и с плеерами парами пробегают мимо меня. В мою сторону поглядывает полицейский. Жарко. На скамейке сидит девушка в платье в диагональную полоску; солнечные очки на голове, как обруч. Девушка лижет мороженое в вафельном рожке. Я сажусь рядом. Между нами с метр пустой скамейки, однако девушка отодвигается еще дальше. Полицейский смотрит на нас, покачиваясь с пятки на носок, вперед-назад. Дубинку он держит за спиной, обеими руками.

— Мы не встречались в Стокгольме? — спрашиваю я.

— А ты швед? — Девушка отвлекается от мороженого.

— Ты же слышишь.

— Ну да.

— Я приехал в Нью-Йорк играть в спектакле.

— В каком?

— «Отелло».

— А. — Девушка высовывает большущий язык и снова принимается за мороженое.

— Ну и язык у тебя. Прямо огромный, — замечаю я.

— Собрался говорить гадости — иди с миром.

— Я не хотел тебя обидеть. Я только хотел сказать — он такой красивый! Большой и красивый.

— У меня красивый язык? — Девушка хохочет. — Ну ты даешь.

— Это же правда! Невозможно красивый. И большой!

Девушка роняет мороженое на асфальт, встает, надевает очки как положено и идет прочь.

— Где ты живешь? — кричу я ей вслед.

Девушка останавливается, оборачивается, качает головой и идет дальше.

— Где ты живешь? — Я рысью бегу за ней.

Мы проходим мимо полицейского. Кожаный ремешок дубинки обернут у него вокруг указательного пальца, полицейский вертит ею в воздухе, дубинка крутится, как пропеллер.

Я проснулся оттого, что надо мной стояла бабушка: руки в карманах фартука, волосы в беспорядке.

— Вы что вытворяете? — спросила она.

— А что?

— Не прикидывайся. Вас видели на Стенкильсгатан.

— А что? — повторил я, с трудом возвращаясь из Нью-Йорка.

— Астрид видела, как вы украли лодку.

Я сел.

— Ты вообще о чем? Не понимаю.

— Я говорила, на каких условиях ты можешь жить здесь?

— Не понимаю, о чем ты.

— Астрид видела, как вы сняли каяк с крыши машины и убежали в лес.

— Вот оно что, — пробормотал я. — Каяк.

— Не пытайся выкрутиться.

— Мы сидели на берегу, разговорились с одной парой. Они рассказали, что не могут снять свою лодочку с крыши машины, потому что женщина вывихнула палец.

— Не выкручивайся. Лучше повтори, на каких условиях тебе можно жить у меня.

— И мы предложили, что сходим им за лодкой. Что тут такого?

— Условия таковы: ты не ввязываешься во всякие мутные дела. Забыл?

Я встал.

— Бабушка, мы просто принесли им лодку. Они нас сами попросили. Ты что, не веришь?

На матрасе, где я лежал, осталась ямка. И прямо посреди нее — пучок сотенных купюр. Бабушка схватила их, поднесла к моему носу.

— А это что такое, позволь спросить?

Она смотрела прямо на меня, качала седыми кудрями.

— За все лето ты даже не попытался найти работу. Ни единого раза. И тут вдруг… — Она пересчитала. — Пятьсот крон! Столько вы выручили за лодку?

— Бабушка, послушай…

— Вор, вот ты кто. Самый обычный вор. Вон отсюда.

— Бабушка!

— Вон отсюда сейчас же.

— Бабушка!..

— Я разве не говорила, что ты вылетишь отсюда в ту же минуту, как только я учую какие-нибудь мутные дела? Не говорила?

— Бабушка, мы спасли девочку!

— Думаешь, раз у меня голова седая, так и не соображает?

— Бабушка, ну спроси Смурфа, когда он придет.

— Я его и на порог не пущу. Вор ты, вот ты кто. Всего-навсего. Самый обычный вор. Какое счастье, что дед до этого не дожил.

— Бабушка, можно им позвонить.

— Кому?

— Этим,