Звездные ночи - Пиримкул Кадырович Кадыров

Повелитель Ферганы и властитель Ахси мирза Умаршейх эту ночь провел в опочивальне гарема с восемнадцатилетней Каракуз-бегим.

За шелковой занавеской скрывалось ложе, а перед занавеской горел один-единственный светильник. Его слабый свет дрожал, словно в страхе перед окружающей темнотой.

Ближе к рассвету тишину в крепости нарушил нежно-заунывный звук сурная[12]. Затем к нему присоединилась дробь двух барабанов. Любой мусульманин обязан соблюдать пост: и шах, и слуга одинаково внимают сурнаю и барабану, возвещающим о том, что наступает сахарлик[13].

Летние ночи коротки. Вставать до рассвета — неприятно. Но что ж делать: того требует сахарлик.

Каракуз-бегим тихо соскользнула с ложа. Умаршейх — две подушки подоткнуты под бока, могучие руки высунуты из-под шелкового покрывала — не шевельнулся.

За две комнаты от опочивальни в красивом и просторном зале ждал Умаршейха пышно обставленный дастархан. Вчера еще, после ифтара, повелитель сказал, чтоб на сегодняшний сахарлик собрались все три жены и дети. Первая жена мирзы Фатима-султан, вторая жена Кутлуг Нигор-ханум, семнадцатилетняя дочь Ханзода-бегим и десятилетний сын мирза Джахангир — уже собрались. Но пока повелитель сам не появится здесь, не отведает еды, никто, конечно, не коснется ее.

Отворились резные двери, что ведут из зала во внутренние покои, — вышла Каракуз-бегим, маленькая, изящная, красивая. Она застенчиво поздоровалась со старшими женами и добавила, что не осмелилась разбудить повелителя.

Молодость Каракуз-бегим, сияющая красота ее и застенчивость («застенчивость? Но кто же не знает, что эта девчонка сейчас любимая жена мирзы?») вмиг пробудили задремавшую было ревность у Фатимы-султан:

— Вы сумели так крепко усыпить нашего падишаха, почему бы вам не осмелиться разбудить его?

Кутлуг Нигор-ханум не понравился этот укол. Зачем она так? Да еще при детях?

— О Фатима-султан, не говорите так, за Каракуз-бегим нет никакой вины! — сказала она.

Ханзода бросила на мать вопрошающий взгляд: «Вся вина за отцом?» Отец ведет себя странно, право: опасность войны повергла всех в тревогу, враги у ворот Ахси, а он спит себе спокойно и вообще… столько времени проводит в гареме. Каракуз — почти ровесница его дочери. Прямо стыдно за него!

Ханзода почувствовала, что, когда отец придет сюда, она уже не в силах будет взглянуть на него.

— Разрешите мне, матушка, я пойду… сахарлик… я со своими девушками…

— Если спросит ваш отец, где Ханзода-бегим, что мы ответим ему? Как бы его не обидеть! Подожди, дочь… Не спеши!

Вошла женщина-чошнагир[14], низко всем поклонилась, понизив голос, сообщила:

— Звезды в небе редеют. Скоро наступит рассвет. Или повелитель решил пропустить сахарлик?

Ни крошки еды, ни капли воды за целый день? На целый долгий знойный летний день оставить мужа без пищи и питья — для настоящей жены это гораздо страшнее, чем не есть, не пить самой. Но кто из жен нарушит покой повелителя?

Каракуз-бегим, только она. С ней в опочивальне провел ночь мирза, так и стоит она у дверей, ведущих к нему, спящему сладко. «Привалилась к косяку, блудливая девчонка», — подумала Фатима-султан. «Бедняжка боязлива», — подумала Кутлуг Нигор-ханум. А чошнагир просительно посмотрела на Каракуз-бегим и сказала:

— Да ниспошлет вам всевышний сына, могучего, как Рустам, бегим!.. Наша надежда на вас.

Расслабленное выражение лица Каракуз-бегим сменилось озабоченным, она медленно повернулась и пошла в опочивальню, закрыв за собою двери.

Мирза Умаршейх все еще крепко спал, Каракуз-бегим взяла золотой подсвечник, юркнула за занавеску, поставила горящую свечу в настенную нишу. Теперь свет падал прямо на лицо мирзы. Но и свет не разбудил его — вчера вечером Умаршейх поел магжун, туда добавляют чуть-чуть опиума.

Каракуз-бегим, боясь своей дерзости, заговорила мягким голосом, но настойчиво:

— Мой повелитель… Мой повелитель!.. Проснитесь!

Женщина встала у ложа на колени, дрожащие нежные ладони положила на широкие мужские руки, вздохнула встревоженно. Постель пахла розами — вчера вечером на простыни был пролит настой из розовых лепестков. Каракуз-бегим, удивляясь силе сна, долго вглядывалась в лицо мужа. Губы полураскрыты, бледное лицо дышит спокойствием. Грозный падишах? Да нет, красивый, сильный мужчина, сорока еще нет. Ее муж, ее повелитель, богатырь — и сон у него богатырский. Дорогой, близкий. Женщина вспомнила радости прошедшей ночи — закраснелась вся. И тут же ей подумалось, что любовь — это что-то такое… такое непрочное. Сейчас на Ахси идут враги, и кто знает, что будет с ними завтра? Сердце Каракуз-бегим упало, будто предчувствие близкой смерти Умаршейха коснулось ее крылом. Она быстро нагнулась и начала целовать мирзу — глаза, губы, руки.

Умаршеих вздрогнул, пробудился, сел в постели; несколько мгновений он сонно смотрел на Каракуз-бегим, как бы силясь узнать ее.

Большие глаза Каракуз-бегим еще больше округлились от страха: она целовала спящего мужа, чтоб его разбудить! Не сочтет ли он такое за неприличие?

— Ты? — мирза потянулся и, догадываясь о причине страха жены, засмеялся.

Каракуз-бегим облегченно вздохнула.

— Мой повелитель, время сахарлика проходит.

— Твои поцелуи слаще самых сладких кушаний. Иди-ка сюда…

— Но там, — Каракуз махнула рукой на дверь, — там с нетерпением ждут вас…

Мирза Умаршейх окончательно пробудился, вспомнил сегодняшние заботы. Нахмурив брови, отстранил жену и молча встал с постели…

Он вошел в застланный золотошвейными курпачами[15] зал в главные двери — хорошо одетый, важный, настроенный на серьезное. Дорогие жемчужины на чалме, золотое шитье на поясе поблескивали тоже важно и серьезно. Обычные поклоны, обычное молчание женщин, ожидающих его приглашений. Кого из своих жен и на какое место он пригласит? Очень важное дело, очень серьезное.

В Ферганскую долину с трех сторон вторгаются враги; есть опасность, что крепость Ахси будет зажата в осаду. Мирза Умаршейх решал задачу — помирить своих жен, он хотел оказать знаки должного внимания каждой. Самой старшей и самой тщеславной была Фатима-султан, ее мирза пригласил первой и рядом с собой. Глаза Фатимы заблестели от радости, она хотела сесть по правую руку Умаршейха, однако мирза показал ей место слева от себя. А направо, на самое почетное место, пригласил Кутлуг Нигор-ханум. Тоже неспроста: ханум ведь мать наследника престола Захириддина Мухаммада Бабура. Фатима-султан зло сощурила глаза.

Шашлык из сайгачьего мяса, жареные куропатки, иные яства — все это после Умаршейха ставилось перед Кутлуг Нигор-ханум, и лишь затем приходила очередь Фатимы; свежайшее, нежное, тающее во рту мясо казалось Фатиме-султан невкусным — словно вторично подогретая пища.

Голодными не были (со вчерашней вечерней трапезы прошло всего несколько часов), но ели все крепко, насилуя себя, старались съесть побольше в